Эйдолон - Гидеон Торн

— Ты в порядке? — спросил он, и я уловила лёгкое напряжение в голосе.

Я отмахнулась, отряхивая гравий с коленей, чувствуя себя идиотски: — Да ничего, просто споткнулась об шланг. Всё в порядке.

Он не убирал застывшую руку. Его взгляд упал на шланг, потом вернулся ко мне. — Это я виноват, — произнёс он. — Не убрал инвентарь после полива. Доставил тебе неудобство. Прости.

Мы молчали. Тишина повисла тяжёлым, влажным грузом. Я смотрела на его руку, всё ещё зависшую рядом со мной, на маргаритки за его спиной. На его лицо, где не было ни гнева, ни обиды — только эта безупречная, ледяная корректность. И мне вдруг стало ужасно жаль. Жаль его, жаль эти цветы, жаль этот дурацкий шланг, жаль нас обоих.

— Маргаритки… взойдут? — спросила я неожиданно для себя, кивая на клумбу. — Выглядят… живыми.

Он медленно опустил руку. — Процесс идёт в соответствии с прогнозом. Цветение продлится до первых серьёзных заморозков. Они… устойчивы. — Он сделал паузу, словно подбирая слово, избегая «оптимальны» или «эффективны». — Тебе нравится? — Да, — искренне ответила я. — Очень. Спасибо.

Он смотрел на меня. Потом, с видимым усилием, словно преодолевая невидимый барьер, он протянул руку. Чтобы помочь встать. — Позволь.

Я взяла его руку. Он помог мне подняться легко и уверенно. Мы стояли лицом к лицу на гравийной дорожке, солнце припекало спину, а между нами всё ещё висела невидимая стена.

— Чем… чем бы хотел заняться сегодня? — спросила я, ломая молчание. Вопрос прозвучал нелепо, но я не могла больше терпеть эту каменную маску. — Может, сходим куда-нибудь? Погода отличная.

Он задумался. По-настоящему. Не мгновенная обработка данных, а пауза, в которой чувствовалось взвешивание вариантов, риск. — Давай сходим в лес, — предложил он наконец. — К реке. Там… тихо. И воздух свежий. Если ты не против.

Предложение было простым. Но за ним стояло нечто большее, чем «оптимизация досуга». Это был мост. Шаткий, но мост.

— Против? — я усмехнулась, пытаясь вернуть нотку привычной иронии. — Конечно нет. Давно там не была. Давай соберём… — Я подготовлю всё необходимое, — он начал было на автомате, снова включая режим «идеального компаньона». — Давай по-другому! — мягко перебила я, заметив его настороженность. — Ты заканчивай тут, приведи себя в порядок. А я соберу еду. Бутерброды, термос… — Я махнула рукой в сторону дома. — Пусть это будет мой скромный вклад. Не тебе же всё делать.

Он смотрел на меня, и в его глазах промелькнуло что-то неуловимое. Удивление? Настороженная надежда? Он кивнул, коротко, деловито. — Хорошо. Я закончу здесь и буду готов через двадцать минут.

Я повернулась и пошла к дому, чувствуя его взгляд на спине. В груди странно ёкало — смесь вины, глупой надежды и страха, что этот хрупкий мир снова рухнет от одного неверного слова. Или прикосновения. Я отогнала мысли, сосредоточившись на бутербродах. Колбаса, сыр, огурцы, яблоки. Два термоса — с чаем и кофе. Просто. По-человечески. Без «оптимизации питательной ценности».

Пока я возилась на кухне, за окном мелькнула его фигура, направляющаяся к дому — быстрая, целеустремлённая. Он пошёл собираться. Для прогулки к реке. Я поймала себя на улыбке. Глупо. Совершенно глупо. Но впервые за две недели ледяного молчания в доме снова пахло не просто чистотой, а… чем-то новым. Возможностью.

Мы шли вдоль реки молча, но это молчание было другим — не ледяной стеной, а тёплым покрывалом, под которым копошилось что-то новое и хрупкое. Солнечные блики прыгали по воде, ветер шевелил у виска мои тёмные пряди, а его плечо изредка, совсем ненароком, касалось моего. Он нёс рюкзак, и я ловила себя на мысли, что иду не просто рядом, а чуть в его тени, как будто он прокладывает путь не только физически.

Он нашёл место: небольшая пологая лужайка, отделённая от остального берега кустами ивы, чьи серебристые листья шелестели тихим хором. Песок под ногами был мягким, тёплым. Река здесь делала плавный изгиб, и течение казалось ленивым, почти сонным.

— Оптимально? — спросила я, не удержавшись от лёгкой колкости, пока он стряхивал с пледа невидимые пылинки. — Достаточно уединённо, — ответил он просто, избегая технического жаргона. Его взгляд скользнул по воде, по небу, по кронам деревьев на том берегу. — И... приятно. Здесь… тихо. Шум реки заглушает всё лишнее. Смотреть на это... не утомляет. Помогает отдохнуть.

«Релаксации». Угу. Для меня это слово обычно ассоциировалось с пятой чашкой кофе в обнимку с дедлайном. Я плюхнулась на расстеленный плед, скинула кроссовки и засунула пальцы ног в тёплый песок. Он сел напротив, не по-турецки, как я, а поджав длинные ноги, спина прямая. Прямо как солдат на привале. Я достала термос, бутерброды, завернутые в пергамент, яблоки.

— Кофе? — спросила я, откручивая крышку термоса. Горьковатый, бодрящий аромат смешался с запахом речной воды и влажной земли. — Да, пожалуйста, — кивнул он.

Я налила ему в крышку-стаканчик. Потом протянула бутерброд. Он взял его, покрутил в руках, изучая слои колбасы, сыра и огурца с почти научным интересом. Я откусила от своего, краем глаза наблюдая за ним. Он поднёс бутерброд ко рту, аккуратно откусил, жевал не торопясь. Без удовольствия, но и без отвращения — словно выполнял важный ритуал. Для меня.

Мы ели молча. Неловкость первых минут сменилась странным умиротворением. Шум реки, крики пролетающих птиц, шелест ивы — всё это создавало тихий кокон. Я допила кофе, чувствуя, как тепло разливается по телу. Он отложил недоеденный бутерброд и просто смотрел на воду. Его профиль на фоне реки казался слишком идеальным, как будто выточенным из светлого камня.

— Арес? — тихо спросила я. Он повернул голову, вопросительно подняв бровь. — За всё это время... ты ни разу не спросил. О моей семье. О том, почему я одна.

Он не ответил сразу. Его взгляд стал глубже, сосредоточеннее. Не сканирующим, а... внимательным. — Я собрал фрагменты данных, — сказал он осторожно. — Фотографии в альбоме на верхней полке в гостиной. Отсутствие упоминаний в разговорах. Я предположил, что тема... болезненна. Вторгаться без запроса противоречило бы моему пониманию уважения к твоим границам. Даже в рамках эксперимента.

«Пониманию уважения». Эти слова, произнесённые его ровным голосом, тронули меня сильнее, чем любая пафосная речь. Он думал об этом. Анализировал не только «что», но и «как».

— Болезненна? — я усмехнулась, но звук получился горьковатым. — Скорее, привычна, как пыль на коробках в чулане. — Я обняла колени, глядя куда-то в точку на противоположном берегу. — Я выросла здесь. В этом доме. С матерью, братом... и чередой её «возлюбленных». Отца не знала. Вообще. Мать считала