Город с запахом шоколада - Катришка Трям (Кейт Андерсенн)

Инженер обернулся одновременно с Марией, а Вартислав тихо возрадовался, что лестница закончилась. И за подвальным окном — мостовая хорошо знакомого рынка, заметаемого метелью, синий дом, где жила Хельга Ванн со своими травами…

— Херр Краузе, скажите, — потребовал Лео, — что Эйфелева башня — шедевр? И не надо ее разбирать, и она станет символом нового времени?

Судя по лопотанию, Краузе перевел Марии вопрос молодого рабочего. И трясогузка не могла не отозваться,

— Natürlich, — с готовностью закивала своей короткой шевелюрой.

И их взгляды встретились. Во взгляде Мари промелькнуло беспокойство, складка пролегла по лбу.

— Я поддержу Марию Александровну, — согласился Фридрих Краузе, тщательно отряхивая манжеты и рукава. — Эйфель бросил вызов старым традициям. Пусть он и построил башню ради выставки, но она останется надолго.

— Просто гугенотов прикатило много, вот и модно, — пробубнил Карл. — Мануфактуру разводют. И потому Париж им всем подавай на севере Германской империи.

А он смотрел на Мари, и Мари на него, пока Краузе доказывал, что некто Эйфель с железной башней — гений. Но камень ведь крепче железа, в чем же его талант гения?..

— Это правда? — пробормотал Вартислав на польском, словно это имело значение. — Про башню?

— Он на всех открытках Парижа, — подтвердила Мари. — Варт, ты живой?..

Вспомнила таки.

— А то как же, — хмыкнул он.

И, сделав шаг к стене, споткнулся и растянулся на каменном полу.

* * *

Маша.

Вартислав упал неожиданно, но предсказуемо. Прямо под ноги прусам. Маша не выдержала и вскрикнула, забывая про стратегическую важность кутания в плед.

Кстати, в пледе явно были потайные карманы, всю дорогу шелестели.

Бросились к Варту они с Фрицем одновременно. Маша сразу полезла под плащ, расстегивая диковинную серебристую брошь с изображением птичьей волосатой головы.

Грифон?.. Та брякнула о камень пола и потеряла значение. Расстегнуть куртку, добраться до раны.

Добраться, и что?.. Что она знает и умеет о ранах?..

Краузе тем временем проверял дыхание и подтверждал очевидные вещи:

— У него лихорадка.

— Да, да, он ранен, куда-то в плечо, — всхлипнула Маша, безуспешно копаясь в диковинных застежках Вартовой куртки.

У нее и современных мужчин раздевать опыта нет, куда там средневековых! Она совершенная бездарность!

— У него такая странная одежда, — пробормотал Фриц, мельком взглянув на Машу, и… брови поползли у него наверх. А потом инженер стыдливо отвел потемневший взгляд и закашлялся. — Вы… Мария Александровна… прикройтесь накидкой…

Маша поняла, что забыла про пледик, успешно упавший на пол. А подрывная бригада с нескрываемым интересом осматривает ее джинсы и все, что уходит под куртку.

Нет, ну серьезно⁈. Их смущают ее ноги, ю?.. Ох уж этот девятнадцатый век, по всем остальным критериям она одета более, чем скромно!..

— Амазонка выглядит похоже, — беззлобно отбрила Маша, но накидкой прикрылась. — Можно подумать, вы не видели женских ног, Фриц. Пришлось одеться в то, что было… доступно. Я же говорила вам, что со мной случилось!

Нападение — лучшая защита. Фриц Краузе мигом пошел на попятный.

— Мария Александровна, я…

— Доктора лучше зовите, — поджала Маша губы. — Мой спаситель еще и… мой младший брат. Просто… мы воспитывались отдельно, только вот… перед катастрофой и узнали. Я… к нему ехала, а тут такое…

Она прикрыла лицо ладонью вполне искренне, вместе с тем отдавая себе отчет, что это чистой воды манипуляция.

Ну, а что еще девушке делать во враждебном мире?.. Каждый выживает, как умеет.

— Хорошо, — наконец сказал что-то по-настоящему дельное Фриц Краузе, — сейчас я им скажу позвать фельдшера ко мне домой. И мы его перенесем. Вас… не скомпроментирует отправиться ко мне?.. А я переночую у приятеля.

Маша сглотнула в горле комок.

— Не скомпроментирует. Благодарю вас… Фриц. Вы золото.

И тогда благословенный инженер кивнул ободряюще, а после разразился пулеметной тирадой на немецком.

* * *

А где-то лондонский дождь до боли до крика

Поздравляет тебя, и на каждой открытке

Я с любовью пишу «С днем рождения, Вика».

Корни. Вика

Вартислав.

Сон казался тяжелым, словно придавило пушкой. Нестерпимо хотелось пить. Разлепить веки было почти невозможно, однако необходимо, чтобы отыскать кувшин и справиться…

И первой он увидел ее. Трясогузку Марию, что спала прямо на его груди, морщила брови в страдании и держала его ладонь тут же, под собственной щекой, в своих ладонях.

В далеком детстве он страдал лихорадкой. И так переживала над ним мать. Но после слегла сама и умерла. Это единственное воспоминание: он открывает глаза, словно после долины смерти, и видит ее. А после…

А после все. Один. До сего дня.

Тяжелый вздох вырвался из груди, и Мари встрепенулась, проснулась, встретилась с ним смятенным мутным взором.

— Варт?..

— Мари.

Что она делала здесь, у его одра?.. Неужто дел нет других?.. И от чего так тепло на душе от того, что она здесь?

— Живой, — выдохнула девица, и в очах у нее блеснули слезы.

Вспомнилась та ерунда в казематах, что с ними приключилась. Взрывы. И Париж с башнями.

— В Париже правда железная башня?

Она рассмеялась и расплакалась сразу. Вытерла под носом и щеки, улыбнулась.

— Правда.

— Ты видела?

— Видела.

— Расскажи, — потребовал Вартислав и сжал ее ладонь. — И… дай попить.

— Ромео, — щелкнула Мари его по носу. — Ты ведь обещал не оставлять меня одну. А сам что?..

Бухнула в стакан воды, приподняла его голову над подушкой.

Он хотел сам: он всегда все сам, но тело откликалось неохотно, а Мари пожурила:

— Расплескаешь сам. Пей.

Мелкими порциями вода заструилась в разбухшее словно от пыли горло. Блаженство. Варт тянулся за стаканом, судорожно сглатывая, и мечтая еще и еще, но трясогузка сурово отмеряла по чуть-чуть.

— Успеешь, успеешь. Три дня таки не пил, теперь уж все впереди. Теперь все будет хорошо, княжич.

Опустила его осторожно, отставила стакан, потерла руки. Неловко усмехнулась:

— Тяжелый ты.

— Я… не княжич, — пробормотал Варт, ворочаясь поудобнее, и оно получилось. — Ты же знаешь.

— И что с того?.. Ты ведь все равно был его сыном.