Предатель. Оклеветанная Жена. Книга 2 - Алиса Лаврова

Теперь же я страшусь потревожить этот хрупкий баланс.

Несмотря на молчание змея, я чувствую его постоянно. Невидимый, но живой, он словно наблюдает за мной, слышит всё, что я слышу, и никогда не спит. Я уверена: он без труда читает и мои мысли.

В прежней жизни я бы почувствовала неловкость. Но не теперь. Сейчас всё, что я испытываю, — это благодарность.

Даже если я не знаю платы, которую возьмёт это существо за свою помощь, я всё равно готова на всё, если это даст мне хоть малейший шанс найти моего ребёнка... если только он ещё жив.

Я долго заставляю себя перестать бояться и прикоснуться к линиям и узорам на своём теле. И всё же осмеливаюсь.

Они остались — те же, на тех же местах, едва уловимо пульсируя под кожей мягким теплом.

Прикасаясь к ним, я чувствую приятную вибрацию, и в момент касания перед моим взором словно открывается ещё одно измерение — странное, непередаваемое человеческим языком, все цвета как будто становятся в тысячу раз ярче, каждый предмет в мрачном убежище Сайруса обретает новые очертания и пульсирующую жизнь, которую обычным взором не разглядеть.

Страшась этого нового незнакомого чувства, которое нарастает тем сильнее, чем дольше я на нем сосредотачиваюсь, я отдёргиваю руку и возвращаюсь к красной капле, пульсирующей у меня в груди, как к чему-то знакомому и привычному, хоть и по прошлой жизни. Свободная капля красной силы. Невозможная, но существующая — осязаемая.

Я тянусь к ней, вспоминая, как когда-то в Академии самое простое, что я умела, было вызвать искру, чтобы зажечь маленький факел — лёгкое движение, короткая вспышка, лёгкий, словно вдох, огонь.

Я собираю силу, направляя её в ладонь...

И в этот момент чувствую, как змей, до сих пор молчавший, оживает.

— Как грубо, как неестественно, — звучит его голос прямо у меня в голове.

15

Я невольно вздрагиваю от неожиданности. Голос — низкий, спокойный и совершенно нечеловеческий, вибрирующий не столько в ушах, сколько глубоко в костях, отчего по коже неизменно пробегала ледяная дрожь, не связанная с обычным страхом. Я уже слышала его раньше, но до сих пор мне казалось, что это лишь плод моего угасающего сознания, а происходившее там, на дне расщелины, — предсмертная игра умирающего разума, холодный шёпот бездны.

Оглядываюсь по сторонам, по-прежнему ощущая фантомное эхо его тембра в самой своей сути, всё ещё не понимая, слышала ли голос на самом деле.

— Мерцающий Змей, это ты? — спрашиваю я почти беззвучным шёпотом, боясь спугнуть это хрупкое мгновение между явью и бредом.

— Мне нравится, — протягивает он, и в голосе его слышится гул веков, словно он принадлежит существу, которому тысяча лет.

Нет, этот голос мне не почудился: он настоящий, плотный и тяжелый, как сама земля.

— Что?

— Мерцающий Змей. Кажется, так меня называли очень давно, сотни, а может, и тысячи лет назад. Забавно, что твоё юное сознание выбрало для меня это древнее имя.

Он умолкает, и тишина обрушивается на меня, густая и давящая; у меня снова возникает острое ощущение, что всё почудилось. Но я, собрав остатки смелости, как рассыпанные бусины, осторожно задаю ещё один вопрос:

— Что ты такое?

В ответ снова молчание…

Я встаю, ноги кажутся ватными, и начинаю беспокойно ходить по комнате – старой, заброшенной кузнице Сайруса, едва освещённой одним фонарём. Тени по углам кажутся густыми, почти осязаемыми, и пахнет холодной золой и застарелым металлом.

Красные огни тирсов в фонаре принимаются трепетать, словно души мотыльков пойманные в эти крошечные сферы, они словно живые, трепыхаются, беспокоятся, как будто подражая моему беспокойству.

Ещё не хватало, чтобы я снова от волнения забрала весь красный свет. Сайрус будет недоволен…

Я пытаюсь запретить себе черпать силу, но чем больше стараюсь, тем отчаяннее колотится моё сердце, отдаваясь гулким стуком в висках, и сила, вязкая и непослушная, будто сама собой перетекает ко мне, горячими волнами заполняя мой скудный источник.

— Жадная, бесцеремонная! Хватит губить души! — вновь раздаётся в голове голос, на этот раз уже откровенно недовольный, резкий, как удар бича. — Не заставляй меня жалеть о том, что я соблаговолил выбрать тебя.

Я зажмуриваюсь, не понимая, что происходит, мир сужается до точки боли за веками, и делаю судорожный, глубокий вдох. И неимоверным усилием воли заставляю себя успокоиться.

Тирсы перестают мерцать, а я начинаю дышать ровнее и сердце уже не так колотится в висках.

— Вот так, лучше, — в голосе Змея проскальзывает тень одобрения, холодная, но воодушевляющая. — Но ты всё ещё чудовищно неосторожна, дитя. Кто научил тебя этим варварским приёмам? Этого… учителя следовало бы предать забвению за такое надругательство над сутью.

— Меня учили в академии… той, что зовётся «Каменная Корона».

— Академии? — в слове этом звучит столько презрения, что я невольно съёживаюсь. — Какой ещё жалкой академии?!

— «Каменная Корона». Это не здесь, это в Зантии, великом городе у моря. Там много владеющих… Сотни, тысячи…

— Похоже, в твоей хвалёной академии одни слепцы и глупцы, — гремит Змей. — Перестань терзать камни! Ты снова пытаешься погубить их!

Я обхватываю голову руками, чтобы унять внутреннюю дрожь, сосредотачиваюсь только на той крохотной, почти невесомой капле света в моей груди, больше ни на чём. Кажется, это даёт свой результат. Мучительное притяжение красных огней слабеет. Камни перестают мерцать так призывно.

Я даже позволяю себе слабую, неуверенную улыбку. Впервые мне удалось сдержать этот слепой, инстинктивный порыв и не впитать всю силу без остатка. Лёгкая, почти забытая теплота гордости на миг согревает изнутри, и мне отчаянно хочется, чтобы Змей, кем бы он ни был, оценил мои усилия.

Линии в виде змея, начертанные на моём теле, теплеют, разливая по коже мягкое сияние, будто невидимые руки древнего божества поощряют мои старания.

— Конечно, радоваться особенно нечему, — голос Змея возвращает меня к действительности, но в нём уже нет прежней резкости, — но ты не безнадёжна, дитя. Возможно, очень возможно, я и смогу чему-то научить тебя. Если выживешь.

Голос его чуть смягчается, и по телу разливается ещё более приятное, почти обволакивающее тепло.

— Тебе не обязательно губить душу камня, чтобы взять его силу. Как же случилось, что знания вашего людского рода так оскудели, так