Смотреть нельзя трогать - Вик Арис

В дверь постучали, и Лена внесла кофе, ловко толкнув ее бедром.

— Вот, ваш капучино. И письмо Аркадию Павловичу уже ушло.

— Прекрасно. Выучите это состояние души, Лена. Оно называется «руководитель доволен». В природе встречается редко, но иногда его можно спровоцировать.

Она засмеялась.

— Варвара Никитишна, Сан Саныч просил набрать ему, как освободитесь. Или он вам сам собирался позвонить, не помню. Голос у него был такой… начальственный, но не страшный.

— Это очень полезное уточнение, спасибо, — сухо сказала я, хотя уже потянулась к телефону.

Когда она вышла, я взяла чашку, отпила кофе и только потом набрала Сан Саныча сама. Он ответил почти сразу, будто сидел с телефоном в руке и ждал.

— Варя, — прогудел в трубке его голос. — Живая там?

— Пока да, — сказала я. — Но если еще один состоятельный мужчина выяснит, что смысл его жизни — белые пионы в Эмиратах, я начну принимать людей только по предварительной записи и со справкой от психиатра.

Он хохотнул. Сан Саныч смеялся редко, но если уж смеялся, то как человек, который в принципе не умеет делать это деликатно.

— Ну, значит, все в порядке. Если язвишь, значит, не при смерти. Варя. Давай сначала по делу. Контракт с «Лигурией» у тебя где сейчас?

— Финальную редакцию жду до вечера. Юристы внесли две правки по страховке, итальянцы ворчали, но согласились. Если никто не начнет внезапно защищать семейные ценности или историческое наследие, подпишем в срок.

— Молодец. Я и не сомневался.

Я невольно улыбнулась. От него «молодец» всегда звучало весомо. Не как привычное начальственное «хорошо сработано», которое потом забывается еще до конца дня, а как подтверждение, что он видит, сколько всего за этим стоит.

Я пришла в компанию в девятнадцать. Сначала сидела на бронировании, потом работала с клиентами, потом меня ставили туда, где горело сильнее всего, а горело, как водится, регулярно. Я пахала так, будто кто-то однажды пообещал мне за это вторую жизнь в роскоши и золоте. Сан Саныч тогда был для меня чем-то средним между природной стихией, зловещим мифом и единственным человеком в компании, который ни разу не посмотрел на меня снисходительно. Он мог орать так, что дрожали стекла, но если видел, что ты не ноешь, не юлишь и не перекладываешь вину на других, запоминал это крепче любого резюме.

Он помолчал секунду. Я знала эту его паузу. Так он обычно переходил с работы на что-то более личное, тяжелое.

— Варя, у меня к тебе просьба будет. И сразу скажу, это только потому, что я тебе доверяю.

Я поставила чашку на стол.

— Интригуете.

— Не интригую, а предупреждаю, чтобы ты сразу не начала посылать меня в культурной форме. Хотя ты это делаешь красиво, надо признать.

— Вы меня балуете.

Он вздохнул, и в этом вздохе вдруг мелькнуло то старое, упрямое, почти отцовское тепло, которое всегда сбивало меня с толку сильнее любой похвалы.

— Я тебя знаю тринадцать лет, Варя. Видел, как ты девчонкой сюда пришла, как за свое место зубами цеплялась, как из тебя люди пытались то удобную исполнительницу слепить, то чью-то временную симпатию. А ты взяла и выросла до руководителя. Потому и говорю — доверяю тебе почти как родной.

На секунду у меня перехватило дыхание. Я, конечно, была не из тех сентиментальных женщин, которые тают от пары теплых слов, но Сан Саныч умел ударить именно туда, куда не ждешь.

— Так. Теперь мне уже страшно, — сказала я, скрывая неожиданную мягкость в голосе.

— И правильно, — буркнул он. — Потому что речь пойдет о стажере.

Я закатила глаза к потолку.

— Сан Саныч, нет.

— Сан Саныч, да.

— Мне не нужен стажер. У меня квартал, контракт, два менеджера на испытательном, Лена на грани нервного срыва и клиент, которому для счастья нужны белые пионы. Какой еще стажер?

— Нормальный стажер. Из своих. Точнее, сын очень хороших знакомых. С Дальнего Востока. Попросили пацана пристроить на обмен опытом. Чтоб посмотрел Москву, нашу систему, покрутился не дома под маминым крылом, а в боевых условиях.

Я потерла висок.

— И, разумеется, в боевые условия его должны закинуть именно ко мне.

— Именно к тебе. Потому что ты не будешь вытирать ему сопли. И не станешь стелиться перед родительскими деньгами. И потому что если в твоем филиале человек не поймет, как работает этот бизнес, то нигде не поймет.

— Звучит так, будто вы мне либо льстите, либо мстите.

— И то и другое, — хмыкнул он. — Варя, я серьезно. Парень толковый, как мне сказали. Но молодой.

— Молодой — это сколько?

— Двадцать два.

Я молча посмотрела в окно на соседний бизнес-центр. Где-то там, наверно, тоже сидела взрослая женщина и в этот момент радовалась, что на нее не сваливают чей-то дальневосточный тестостерон.

— Сан Саныч.

— Что?

— Вы же понимаете, что меня сейчас перекосило.

— Понимаю. Но переживешь. И еще, Варя… — голос его вдруг снова стал жестче. — Ты сама знаешь мои правила. Никаких служебных шашней. Ни в филиале, ни в поездках, нигде. Это не обсуждается.

Я усмехнулась.

— Во-первых, спасибо, что напомнили. А то я с утра в офис пришла и думаю: не закрутить ли роман с кем-нибудь между бронированием Мальдив и сверкой договоров. Во-вторых, мне тридцать два года, я руководитель филиала, а не девочка из отдела продаж.

— Не ершись. Я не тебя подозреваю, а мир предупреждаю через тебя. Ты знаешь, почему я к этому так отношусь.

Я знала. Все знали. Его жена когда-то ушла к коллеге. Красивый служебный роман, страсть, все дела. Сан Саныч остался с тремя детьми, работой, и лицом, которое потом годами делали все жестче и жестче не возраст, не начальственная должность, а именно вот эта старая, въевшаяся в кости злость на предательство там, где должна была быть опора. Он терпеть не мог, когда люди путали работу с постелью. И увольнял обоих виновников без разговоров.

— Я помню, — сказала я уже мягче. — И ваши правила, и причины. Можете не переживать. Вашего юного посланца я максимум зашибу папкой с договорами.

— Вот и отлично. Он к тебе сегодня зайдет. Я его сразу к тебе отправил.

Я открыла рот, собираясь уточнить, что значит «сразу», когда дверь моего кабинета распахнулась без стука.

Сначала я увидела только тень. Высокую, широкоплечую, слишком уверенную для человека, который впервые входит в кабинет руководителя. Потом на пороге появился весь он— и на одну совершенно неприличную секунду я забыла, что держу телефон у уха.

Высокий — это вообще было сказано слишком скромно. Он был из тех мужчин,