День герцогини - Сара Маклейн
Хейвену пришлось приложить немало усилий, чтобы челюсть не отвисла от изумления.
Когда в последний раз женщина позволяла себе говорить с ним в подобном тоне? Да и когда вообще кто-нибудь разговаривал с ним так?
Мейуэзер рассмеялся.
— Кто бы вы ни были, вам удалось лишить его дара речи. И я первым признаю, что считал такое невозможным.
— Какая досада, — протянула незнакомка из тени. — А я надеялась, что он продолжит свою просветительскую диссертацию: «Корыстные манипуляторши. Размышления о роли женщин в современном мире». Просто-таки в духе Мэри Уолстонкрафт.
Наконец Хейвен обрёл дар речи.
— Мужчинам Лондона стоило бы внимательнее прислушиваться к моим взглядам на этот конкретный вопрос.
— Не сомневаюсь, — поддразнила она.
И к собственному удивлению, он обнаружил, что ему приятно тепло, разлившееся в груди от её слов.
— Так расскажите же, любезный сэр, откуда у вас столь глубокие познания в женских… как вы выразились… хорошеньких коготках?
На мгновение он представил себе эти хорошенькие коготки незнакомки… ногти, скользящие по коже. Зубы, касающиеся губ.
Он отогнал эти мысли. Он даже не видел её лица. Ему совершенно незачем было предаваться фантазиям о женщине, скрывавшейся в темноте.
Хейвен бросил в её сторону свой самый презрительный взгляд.
— Опыт.
Она рассмеялась, и этот звук обвился вокруг него, словно греховное искушение.
Он выпрямился.
Кто она такая?
— Неужели вы настолько желанны для женщин, что способны за тридцать шагов распознать охотницу за титулом?
Пока она говорила, незнакомка двигалась вверх по лестнице. Приближалась.
До тридцати шагов там и близко не было. От силы десять. А если сделать несколько широких шагов — всего пять.
Сердце Хейвена забилось быстрее.
И это ещё до того, как она вышла на свет, сияя, чёрт возьми, словно сама богиня.
Он оттолкнулся от перил, даже не осознавая, что делает, словно пёс, почуявший добычу и рванувший с поводка.
Он не узнал её, что казалось совершенно невозможным. Тёмные волосы, бледная кожа, глаза цвета сапфиров… Трудно было поверить, что такая совершенная женщина — да ещё и с таким острым язычком — могла остаться незамеченной светским обществом.
Загадочная незнакомка остановилась в золотистом круге свечного света. Её взгляд обратился к Мейуэзеру, и Хейвену внезапно захотелось, чтобы друг исчез.
Захотелось до чёртиков.
— Милорд, если позволите, не стоит слушать вашего бессердечного друга. Если леди говорит, что вы ей дороги, поверьте ей.
Мейуэзер позабыл о бренди, оставленном на краю балкона, и направился к ней.
— Она так и говорит.
— А вы дорожите ею?
— Да, — ответил он с такой искренностью, что Хейвен невольно задумался, не проглотил ли его друг чего-нибудь ядовитого.
Незнакомка уверенно кивнула.
— Что ж, тогда для счастья нужна лишь любовь.
И она улыбнулась.
Хейвену стало трудно дышать.
Мейуэзер, похоже, никаких проблем с дыханием не испытывал. Вместо этого он испустил долгий, театральный и совершенно нелепый вздох.
— Так говорят.
— Не все. Ваш друг полагает, что каждая женщина только и мечтает заполучить чужой титул.
Мейуэзер усмехнулся.
— Надо признать, его титул особенно привлекателен.
Сапфировый взгляд незнакомки переместился на Хейвена. Любопытный, совершенно лишённый узнавания и настолько открытый, что ему почудилось, будто его впервые в жизни увидели по-настоящему.
— Вот как? Что ж, тогда той молодой рыбачке, которой удастся так ловко подцепить его на крючок, несказанно повезёт.
С этими словами она повернулась к нему спиной, словно его вовсе не существовало, и направилась к двери, всем своим видом показывая, что он её совершенно не интересует.
Словно она его не узнала.
Разумеется, это было невозможно. Наверняка она просто играла с ним, пытаясь разжечь его интерес.
И всё же, прекрасно понимая это, Хейвен не смог устоять перед искушением.
— И мне полагается поверить, что вы меня не знаете?
Она остановилась и обернулась. В её голосе звучала насмешка, окончательно лишавшая его привычной уверенности.
— Боюсь показаться невежливой, милорд, но меня не особенно волнует, во что вы верите. Мы никогда прежде не встречались, так с чего бы мне вас знать?
Мейуэзер громко расхохотался, и Хейвену до боли захотелось столкнуть друга с балкона прямо в кусты внизу.
— Тут она тебя поймала.
Ничего подобного. Его нельзя было поймать. Он не из тех, кого ловят.
— Ваша светлость, — произнёс он.
Незнакомка моргнула.
— Простите?
— Вы назвали меня «милорд». Следует говорить «ваша светлость».
Она усмехнулась.
— Откуда вы узнали, насколько женщины обожают, когда мужчины их поправляют? Особенно если речь идёт о правилах обращения. Просто удивительно, что хоть одна из нас до сих пор не влюбилась в вас.
Она присела в лёгком реверансе, и Хейвен почувствовал себя последним ослом.
— Всего доброго, господа.
И всё же он не смог остановиться.
— Подождите.
Она обернулась — прекрасная, невозмутимая, безупречно держащаяся.
— Осторожнее, герцог. А то я начну думать, что это вы пытаетесь запустить в меня свои хорошенькие коготки.
Мысль была совершенно нелепой.
Разве нет?
— Ваши друзья, — произнёс он.
Она приподняла брови.
— А что с ними?
— Вы никогда не обсуждали меня со своими друзьями?
Неужели она действительно понятия не имела, кто он такой?
Её губы дрогнули от веселья. Она выставляла его на посмешище.
Нет, это он сам выставлял себя на посмешище.
Ради неё.
Как последний идиот.
— У меня нет друзей. У меня есть сёстры. И я по-прежнему не понимаю, с какой стати им знать о вас или интересоваться вашей персоной.
Мейуэзер фыркнул, явно наслаждаясь тем, как его друг выставляет себя дураком.
И всё же Хейвен, похоже, не мог остановиться.
Он широко развёл руками.
— Я Хейвен.
Тут она действительно рассмеялась.
— Что ж, у вас, безусловно, высокое мнение о себе, Хевен.
Мейуэзер снова расхохотался, а Малкольм почувствовал, как начинает раздражаться.
— Хейвен. Герцог Хейвен.
В её ответе не прозвучало ни малейшего признака узнавания.
— Что ж, вполне справедливо. Тогда беру свои слова обратно. Разумеется, такому молодому и довольно привлекательному представителю мужского пола, да ещё и обладателю, судя по всему, весьма солидного титула, следует быть осторожным. Женщины, должно быть, просто толпами за ним увиваются.
Вот оно. Наконец-то она поняла, с кем имеет дело.
Погодите.
Он моргнул.
Довольно привлекательному?
Кто она такая? Помимо того, что была самой невыносимой женщиной во всём христианском мире, разумеется.
Тем временем незнакомка вновь обратила внимание на Мейуэзера, окончательно отстранив Малкольма от разговора.
— Доброй ночи,