Охота на кроликов - Рэт Джеймс Уайт

Легкие, конечности, широчайшие мышцы и пресс болели от усилий, пока она отчаянно плыла, убегая от любой опасности, реальной или воображаемой, которую нес с собой преследователь. Сара пожалела, что не следила лучше за своим здоровьем. Может, если бы она бегала по утрам, как Синди, или ходила на пилатес, сайклинг и зумбу[62]или что там еще, как Антуанетта, она не чувствовала бы, что умирает, отчаянно борясь с самой водой, пытаясь доплыть до берега. Может, ее страх быть пойманной и изнасилованной или избитой, или и то и другое, не уступил бы место ужасу утонуть в этом озере.

Страх и истощение медленно одолели Сару. Берег озера казался в миле отсюда. Ее легкие достигли сердечно-сосудистого предела. Перед глазами плясали пятна, и опускалась туманная дымка. Она теряла сознание. Сара начала медленно соскальзывать под воду, туда, где морские змеи и крокодилы ждали, чтобы поглотить ее.

Сара почувствовала, как ее тело тянут вверх, к солнцу. Сильные руки крепко схватили ее и вытащили из воды, баюкая, как ребенка, - совсем как отец, когда она просыпалась с криком после ночного кошмара. Но в этот раз она просыпалась в кошмар.

Глаза распахнулись, когда ее бросили на илистый берег. Она увидела троих мужчин, стоящих над ней. Они выглядели злыми, но и похотливыми. Они были голыми, и их намерения не могли быть яснее.

- Пожалуйста... не надо, - выдохнула она слабо, между приступами кашля, тело все еще извергало озерную воду из легких.

Самый низкий из мужчин, тот, что вытащил ее из воды, ударил ее тонкой веткой - прутом, как называл их отец. Он рассказывал ей истории о том, как отец заставлял его выходить во двор и самому выбирать прут, которым его же потом и бил, когда старик решал, что сына нужно наказать. Она находила эту историю шокирующе варварской. Какой родитель будет бить собственного ребенка палкой? А теперь ее бил незнакомец, как непослушную маленькую дрянь.

Мужчина поднял тонкую ветку высоко над головой и с силой опустил ее ей на голову. Ветка хлестнула по рукам, которыми она пыталась прикрыть лицо, рассекая кожу, как дешевый винил. Он стегнул ее по животу, оставив на кремовой коже багровый рубец, который горел, как ожег. Сара зашипела, как рассерженная кошка. Следующий удар прута оставил рваную рану на коже над соском. Мужчина бил со всей силы. Ее кожа вздувалась, рвалась и резалась, как нежная плоть перезрелого плода.

Двое других отошли к опушке и каждый содрал по ветке. Самый большой вооружился корявой, искрученной ветвью, как огромной дубиной. Когда он ударил ее, она почувствовала, как ушибы отдаются в органах, а воздух со свистом выбило из легких. Ее забивали насмерть узловатой веткой, которая пробивала кожу, перемалывая мышцы и оставляла на костях трещины, и одновременно хлестали тонкими гибкими прутьями, которые резали ее, как бритвы. Вскоре она покрылась ранами, синяками и колотыми ранами. Обе щеки, как и лоб, были рассечены. Лиловые гематомы и кровоточащие рубцы покрывали сеткой ее руки, ноги, грудь, живот, спину и ягодицы. Ни одного нетронутого места на ней не осталось - так ей казалось. Но они еще не закончили.

- Ты убила его, да? Ты убила моего лучшего друга!

Ее разум пытался осмыслить слова мужчины. Убила кого? Она не понимала, о чем они. Мозг хотел сбежать от боли в беспамятство, но эта загадка держала ее в сознании.

- Ты и твои друзья за это заплатите! Вы, блядь, заплатите!

За что заплатите? Она не могла понять, в чем ее обвиняют, за что наказывают. Сила ударов вызывала тошноту. Ее вырвало несколько раз - желтой кашицей с прожилками крови из органов.

Она слышала их тяжелое дыхание, пока они напрягались, стараясь ее уничтожить. Кровь заливала глаза. Очередной удар полностью ослепил ее, и она была уверена, что глаз потерян. Горло болело от рвоты и криков. Продолжающаяся пытка была единственным, что напоминало ей: она еще жива. Пока жива - есть надежда. Она чувствовала головокружение и дезориентацию, сотрясение мозга. Каждый дюйм ее тела был покрыт яростными рубцами, ушибами, порезами и ранами.

Боль заполнила все чувства. Звук ударов, вид веток, замахивающихся на нее, вкус собственной крови, ее запах, смешанный с едким мускусом их пота, и даже запах озера, который раньше ей так нравился, - все слилось в один ужасный, единый опыт, одну скорбь, одно страдание. Пока ее били ветками, а над ней слегка покачивались в почти неощутимом ветерке пышные деревья, они казались соучастниками ее пытки, их ветви склонялись к ней, чтобы присоединиться к избиению, будто сама природа теперь ополчилась против нее. Даже темнеющее небо, видневшееся между огромными телами ее мучителей, казалось еще одним орудием ее пытки и гибели - синее становилось серым, и темные грозовые тучи сменяли пушистые белые, что были здесь мгновение назад.

- Переверните ее! - прорычал самый большой из них, и это тоже была боль.

Их грубые руки, хватающие ее кровоточащую плоть и переворачивающие ее на живот, были пыткой, но не такой, как боль от той корявой, искрученной, узловатой ветки, входящей в ее анус. Это была боль, какой она не могла себе вообразить. Замедленный, затяжной пиздец, творящийся в ее заднице. Она думала, что криков в ней больше не осталось, но нет... Из глубины агонии, которой она раньше не знала, из горла вырвались вопли экзистенциального страдания, когда ветку вогнали через прямую кишку глубоко в кишечник, пробивая органы и разрывая ткани. Затем она услышала еще один звук, который заставил остатки рассудка сбежать, как сигаретный дым на сильном ветру.

- Принесите мне еще ветку - побольше!

Агония продолжалась, как ей казалось, часами, целую жизнь, дюжину жизней. Ветки вгоняли в ее анус, во влагалище. Они пробили ее барабанные перепонки, глаза. Даже в ноздри вогнали по ветке. Ее разум разлетелся вдребезги, как кукольный домик в урагане, но сознание осталось. Агония осталась. Даже потеря связи с реальностью не смогла отделить ее от осознания, от невообразимой боли