Нил Шустерман - Беглецы

— У тебя определенно неприятности, Лев, — говорит администратор. — Мы хотели бы знать, чем они вызваны.

Лев смотрит на часы. 12:48. Через двенад­цать минут они с Маи и Блэйном должны встре­титься, чтобы закончить то, зачем они здесь.

— Меня скоро принесут в жертву, — говорит Лев. — Разве этого недостаточно, чтобы чувст­вовать беспокойство?

Один из священников, тот, что помоложе, наклоняется к нему.

— Мы здесь для того, чтобы каждый из вас по­пал в место проведения священного обряда в правильном настроении.

— Мы бы считали свою работу невыполнен­ной, если бы знали, что ты не готов, — добавля­ет пастор постарше с такой натянутой улыб­кой, что она больше похожа на гримасу.

Льву хочется закричать, но это вряд ли по­может ему быстрее выбраться отсюда.

— Сейчас мне просто не по душе общество других ребят. Я лучше буду готовиться к жертве в одиночестве, хорошо?

— Нет, не хорошо, — говорит пожилой пас­тор. — У нас здесь так дела не делаются. Все поддерживают друг друга.

Младший священник наклоняется ко Льву:

— Я прошу тебя дать ребятам шанс. Они все хорошие.

— Может, я нехороший! — отвечает Лев и, не удержавшись, снова смотрит на часы. Двенад­цать пятьдесят. Маи и Блэйн будут на месте че­рез десять минут, а он все еще болтается в этом чертовом кабинете. Что будет, если он не при­дет вовремя на место встречи?

— Ты куда-то опаздываешь? — спрашивает ад­министратор. — Просто ты все время на часы смотришь.

Лев понимает, что необходимо дать какой-то осмысленный ответ, иначе они начнут подо­зревать его в чем-то криминальном.

— Я... слышал, что парня, похитившего меня, сегодня отведут в медицинский блок. Думаю вот, случилось это уже или нет.

Священники переглядываются, потом вмес­те смотрят на администратора. Тот откидыва­ется на спинку стула, демонстрируя полнейшее спокойствие.

— Если этого еще не случилось, значит, скоро случится. Лев, мне кажется, не стоит без конца думать о том, что происходило с тобой, пока ты был заложником. Уверен, это было тяжелое время, но, рассказав об этом кому-нибудь из нас, ты получишь возможность избавиться от наваждения. Тяжелые воспоминания имеют свойство утрачивать силу, если делишься ими с кем-нибудь. Я бы хотел провести внеочеред­ное занятие с ребятами из твоего блока сего­дня вечером. Мне кажется, ты увидишь, на­сколько важно сочувствие других в подобных вопросах.

— Вечером? — переспрашивает Лев. — Что ж, отлично. Я расскажу вам все сегодня вечером. Может, вы и правы, и я почувствую себя лучше.

— Мы лишь хотим помочь тебе снять груз с ду­ши, — говорит один из священников.

— Так что, я могу идти?

Администратор в течение нескольких се­кунд изучает его лицо.

— Мне кажется, ты очень напряжен, — замеча­ет он. — Нужно провести с тобой несколько за­нятий по направленной медитации...

Он ненавидит свою работу и жару. Ему против­но стоять у входа в Лавку мясника и охранять двери, препятствуя входу и выходу тех, кому проходить не положено. Еще в интернате он мечтал организовать собственное дело с одно­классниками, но никто не дает кредитов ребя­там, жившим на попечении у государства. Даже сменив фамилию Сирота на Муллард, принад­лежащую самому богатому семейству в городе, он не смог никого обмануть. Оказалось, что многие ребята, окончив тот же интернат, сме­нили фамилию на аналогичную, решив, что та­ким образом смогут одурачить окружающих. В конце концов выяснилось, что одурачили они только самих себя. Прошел уже год с мо­мента выпуска, а он смог найти только несколь­ко вакантных рабочих мест самого низшего по­шиба — таких как должность охранника в заго­товительном лагере.

Оркестр на крыше приступил к дневному отделению концерта. Играет музыка, и это уже само по себе неплохо — по крайней мере, вре­мя проходит быстрее.

У крыльца появляются двое ребят и подхо­дят к охраннику. Рядом с ними нет конвоя, а в руках у ребят подносы, накрытые алюминие­вой фольгой. Охраннику их вид не нравится. У парня наголо обритый череп. Девушка — ази­атка.

— Что вам нужно? Вас здесь быть не должно.

— Нам поручили передать это оркестран­там, — говорит парень, заметно нервничая. Вид у него испуганный и неблагонадежный. В этом, впрочем, ничего нового нет. Все жи­тели лагеря начинают дергаться, оказав­шись вблизи Лавки мясника, а обманщиками и плутами охраннику кажутся все без исклю­чения.

Он заглядывает под фольгу, которой на­крыты подносы. Жареная курица с пюре. Иногда оркестрантам посылают еду наверх, но, как правило, ее относит кто-то из персо­нала.

— Они вроде бы только что на завтрак ходи­ли, — говорит охранник.

— Видимо, нет, — возражает парень. Судя по их виду, им вовсе не хочется околачиваться у Лавки, и они предпочли бы быть где-нибудь еще, и охранник назло решает пропустить ре­бят, чтобы они помучились подольше.

— Надо позвонить, — бросает он, доставая те­лефон. Набрав телефон офиса, он слышит в трубке короткие гудки. Занято. Еще бы, как обычно.

Охранник пытается решить, что грозит ему большими неприятностями — пропустить ре­бят, не имея формального разрешения, или прогнать их, хотя, очевидно, их прислали из администрации.

— Дай-ка я еще раз взгляну, — говорит он, под­нимая край фольги на подносе в руках у девуш­ки. Курица выглядит весьма соблазнительно, и, взяв с подноса лучший кусок, охранник ре­шает пропустить ребят. — Пройдете через стеклянные двери, — говорит он, — и увидите слева лестницу. Если замечу, что вы пошли куда-то еще, приду и нашпигую транквилизато­рами быстрее, чем вы себе можете представить.

Ребята входят внутрь, и охраннику уже все равно, где они. Он не знает, что, хотя ребята и поднялись по лестнице, еда в оркестр так и не была доставлена — они просто вы­бросили подносы. И кусочков лейкопласты­ря, наклеенных на их ладони, охранник так и не заметил.

Коннор стоит у окна спальни в полном недо­умении. Лев здесь, в том же лагере, что и он. Не важно, как он сюда попал, важно то, что его вскоре отведут в медицинский блок. Все, что он сделал, было сделано напрасно. В душе его пусто — такое впечатление, что его самого уже разрезали на куски и отправили на рынок, как телятину.

— Коннор Лэсситер?

Обернувшись, он видит у входа двоих охран­ников. В спальне практически пусто — все ушли на утренние спортивные занятия. Не успевшие выйти ребята поднимают глаза, смотрят на ох­ранников, потом на Коннора, а затем быстро отворачиваются, делая вид, что безумно заня­ты, а все происходящее их не касается.