Нил Шустерман - Беглецы

Роланд отбивает подачу, и мяч попадает прямиком в физиономию одному из наблюда­телей. Ухмыляющийся верзила приносит свои извинения, но мужчина, негодующе посмотрев на него, делает какую-то запись в находящемся в его руках деле. Интересно, думает Коннор, будет ли стоить Роланду это попадание пары дней жизни?

Неожиданно в игре наступает пауза, потому что внимание игроков привлекает процессия, состоящая из детей, одетых исключительно в белое, проходящая вдоль дальнего края волей­больной площадки.

— Это те, кого должны принести в жертву, — говорит Коннору один из партнеров по коман­де. — Ты же о таких слышал?

— Да, — кивает Коннор, — слышал.

— Ты только посмотри на них. Они считают себя гораздо лучше других.

Коннор уже слышал о том, что к тем, кто уготован в жертву, в лагере относятся иначе, чем к тем, кого на разборку отдали родители. Даже персонал называет две категории подро­стков по-празному: «ангелами» и «трудными подростками». Даже спортом и другими дела­ми «трудные» и «ангелы» занимаются по­рознь. «Трудные» носят голубую или розовую форму, в зависимости от пола, а дети, угото­ванные в жертву, — белые шелковые одежды, сверкающие под ярким аризонским солнцем так нестерпимо, что приходится зажмури­ваться, чтобы посмотреть на них. В них они похожи, как считает Коннор, на уменьшенные копии самого Бога, хотя порой они ка­жутся ему отрядом пришельцев. Естественно, «трудные» ненавидят «ангелов», как крестья­не ненавидят феодалов. Коннор часто вспо­минает о том, как и сам испытывал нечто по­добное, но, зная одного из «ангелов» лично, скорее, жалеет их.

— Слышал, они знают точную дату и время своей разборки, — говорит какой-то парень.

— Вроде бы им даже разрешается самостоя­тельно его назначать, — добавляет другой.

Судья подает сигнал свистком, призывая всех вернуться к игре.

Игроки отворачиваются от процессии из­бранных, облаченных в белые одежды, и начи­нают нехотя перебрасываться мячом. Если раньше в игре чувствовалась боязнь проиг­рать, то теперь к ней примешалась еще и по­давленность.

В какой-то момент, когда процессия уже практически исчезла, перевалив через гребень холма, у Коннора появляется чувство, что лицо одного из участников шествия ему знакомо, но решает, что это лишь игра воображения.

Но это не игра воображения. Коннор не ошиб­ся: Леви Иедидия Калдер действительно нахо­дится среди почетных гостей лагеря «Хэппи Джек» и снова носит белое жертвенное одея­ние. Он не видел Коннора на волейбольной площадке, потому что «ангелам» на, «трудных» даже смотреть строго воспрещено. Да и зачем им это нужно? С самого рождения им твердят, что они принадлежат к другой касте и вся их жизнь подчинена высшей цели.

На лице Льва все еще заметны следы сол­нечных ожогов, но волосы аккуратно подстри­жены, как это было, когда он жил дома, и мане­ры снова стали изысканными. По крайней ме­ре, внешне.

Ему предстоит отправиться на разборку че­рез тринадцать дней.

Риса играет на крыше Лавки мясника, и звуки музыки слышны на всех площадках, где занима­ются различными видами спорта не менее ты­сячи человек, ожидающих очереди пойти под нож. Счастье, которое испытывает Риса от то­го, что ее пальцы вновь касаются клавиш, мож­но сравнить лишь с ужасом, пронизывающим ее, когда она думает о том, что происходит под ногами. Находясь на крыше, Риса видит, как тех, кому пришло время отправляться под нож, ведут в Лавку по дорожке, выложенной темно-красной керамической плиткой. Жители лаге­ря между собой называют ее «красной ковро­вой дорожкой». На каждого идущего по дорож­ке приходится по двое охранников. Они идут по обе стороны от подопечного, держа его под руки — достаточно крепко, чтобы бедняга не мог вырваться, но не так сильно, чтобы на пле­чах остались синяки.

Видеть это невыносимо, но Долтон и дру­гие музыканты продолжают спокойно играть, словно ничего из ряда вон выходящего не про­исходит.

— Да как вы можете играть, видя это? — спра­шивает Риса во время перерыва. — Как вы мо­жете спокойно наблюдать день за днем, как лю­ди входят в Лавку и никто из них не возвраща­ется назад?

— Ты привыкнешь, — говорит барабанщик, делая глоток из бутылки с водой. — Вот уви­дишь.

— Я никогда к этому не привыкну! Это невоз­можно!

Риса думает о Конноре. У него, в отличие от нее, нет возможности получить отсрочку. Даже если бы он и умел делать что-нибудь та­кое, что требуется администрации, они бы все равно не позволили ему это делать.

— Мы здесь играем и становимся соучастника­ми преступления!

— Послушай, — говорит ей Долтон с раздра­жением. — Здесь у всех одна задача — выжить. Каждый делает для этого все, что может. Мы — играем музыку. Тебя отправили в ор­кестр, потому что ты пианистка, и играешь ты хорошо. Нельзя разбрасываться такими вещами. Или ты привыкнешь к тому, что по ковровой дорожке каждый день идут люди, или сама окажешься на ней, и нам придется играть для тебя.

Риса принимает это к сведению, но сми­риться еще не значит полюбить.

— Именно это случилось с тем, кто играл на клавишах до меня? — спрашивает Риса.

Судя по всему, говорить на эту тему никто не хочет. Музыканты переглядываются, слов­но спрашивая друг друга, кто будет отвечать. В конце концов слово берет вокалист.

— Джеку вот-вот должно было исполниться восемнадцать, — говорит он, с беспечным ви­дом отбрасывая волосы на одну сторону, слов­но то, о чем он ведет речь, — незначительное, пустяковое происшествие. — Его забрали за не­делю до дня рождения.

— Не повезло ему, — подхватывает барабан­щик, постукивая палочками по ободу одного из барабанов.

— Вот так просто? — спрашивает Риса. — При­шли и забрали.

— Дело есть дело, — говорит вокалист. — Они бы потеряли кучу денег, если бы он или кто-ни­будь еще из нас стал совершеннолетним. При­шлось бы его отпустить.

— У меня есть план, ребята, — говорит Дол­тон, подмигивая остальным музыкантам, кото­рым, очевидно, уже приходилось слышать о его затее. — Когда до восемнадцатилетия оста­нется совсем немного и они захотят пустить меня под нож, я возьму и спрыгну с крыши.

— Ты хочешь умереть?

— Надеюсь, я не умру, здесь всего два этажа, но разобьюсь порядочно, и им придется ждать, пока я поправлюсь. Но когда меня вы­лечат, мне уже будет восемнадцать и можно будет спокойно послать их всех к черту! — объясняет Долтон, хлопая пятерней по под­ставленной ладони барабанщика. Риса смот­рит на него, не зная, шутит он или говорит се­рьезно.