Макс Сысоев - Странники

      — Что стоишь здесь такой грустный? — спросила Ким Сон Хи, хотя я нигде не бывал так счастлив, как в заброшенном городе во время дождя.

      — Я мыслю о корпускулярно-волновой природе времени, — ответил я. — И нахожу это крайне увлекательным.

      Ким Сон Хи фыркнула, потому что я умничал — и умничал ей назло, чтобы она поскорее отвязалась.

      — Я уверена, — ответила Ким Сон Хи, — что ты сейчас мыслишь о чём-то ином.

      — Раз ты знаешь мои мысли лучше меня, то мне прибавить нечего.

      Ким Сон Хи, не задавая больше вопросов, сказала:

      — Я вас оставлю.

      И была такова.

      Я вошёл в зал. Света так и пребывала перед зеркалом в своём неприятном наряде. Невзирая на её завет говорить правду и ничего кроме правды, я сказал:

      — Очень красиво.

      — Спасибо, — ответила Света.  

      — Не за что. Ведь это правда.

      — Наверное, так одевались люди в твоё время?

      — Одевались. Только это были не такие люди, которые живут сейчас.

      — Ты так часто ругаешь свой век... Но это твоя родина. Разве можно не любить то место и время, в которое родился?

      — Можно. Там было противно жить.

      — У тебя была там невеста?

      — Нет.

      — Ясно...

      Света вздохнула. Она стояла ко мне спиной и смотрела на моё отражение в зеркале, а я смотрел на её отражение. Когда она вздохнула, мы с её отражением перестали смотреть друг другу в глаза.

      — Ты не хочешь подстричься?

      — Нет, — сказал я.

      — Ни одной девушке не понравишься. А тебе надо найти невесту.

      — Очень странное предложение.

      — Не понимаю, что плохого в предложении найти невесту... Тебе давно пора это сделать. Я знаю хороших девушек, которые ищут жениха.

      Она опять вздохнула и потёрла мёрзнущие голые плечи.

      — Ты не расскажешь Учителю, чем мы тут занимались?

      — Нет. А это противозаконно.

      — Не противозаконно, — произнесла Света, — но Учитель не одобряет тяги к вещам. Он мудрый человек, но некоторых вещей не понимает.

      — Я тоже не понимаю! Этот женский инстинкт сводни, например... Откуда он у тебя?

      — Это не инстинкт сводни. Я же чувствую, что в прошлом тебе жилось непросто. У тебя не было невесты; ты не мог найти своего места в обществе. Я не хочу, чтобы и в наше время ты попал в такую ситуацию.

      — С чего ты взяла, что я не мог найти места? Хочешь сказать, мне вечно не везло?

      — Думаю, часто, — произнесла Света. — Каждому из нас отпущен свой запас везения. У кого-то всё получается с полуслова, с первой попытки. А кому-то самое лёгкое дело удаётся с трудом.

      — Зачем ты говоришь мне это?

      — Я хочу помочь, — сказала Света.

      — Нет, — твёрдо сказал я. — Ничего подобного. Ты не хочешь мне помочь. Не для того ты заговорила со мной.

      — А для чего же тогда?

      — Боюсь, ты обидишься.

      — Не обижусь.

      — Хорошо, — сказал я, заложив руки за спину. — Хорошо. Я скажу. Ты просто хочешь поучить меня жизни. Хочешь почувствовать самое сладостное чувство на свете — чувство превосходства над другими людьми.

      — Ты неправ.

      — Я — прав! Кто ты такая, чтобы помогать мне?

      — Я твой друг.

      — Да провались ты!

      Света усмехнулась, а я, резко развернувшись, поспешил покинуть треклятую школу.

      Конечно, будь на месте Светы кто-либо другой, я бы не сорвался. Теперешняя неудача уходила корнями в моё изначальное отношение к Свете, — в то, как я посмотрел на неё в первый раз. Тогда, в домике, я вознёс её на Олимп — сейчас же я разочаровался в ней глубоко и бесповоротно.

      «Так значит, — думал я, шагая через лес, прочь от школы, — так значит, и после конца света сохранился омерзительный набор глупостей и пошлостей!.. Своим бабьим чутьём она уловила, что мне было мерзко жить в тот век... Но она свалила всё на меня — дескать, я такой разневезучий! Решила потыкать меня носом! Уууу!».

      Она играла мною, вот что. Ей было наплевать на меня, она меня презирала, — но всё равно устроила эту феерию у себя в домике на перекрёстке. Вместо того чтобы тихо и без помпы вылечить меня, как сказал ей Учитель, она разыграла целое представление. Разве могла она не понимать, как её поведение подействует на меня? Она всё прекрасно понимала. В каком-то латиноамериканском диалекте есть слово, звучащее примерно как «мамихлапинатана». Оно означает следующую ситуацию: разговаривают два человека, и каждый из них знает, что думает его собеседник, и знает, что для собеседника это его знание не секрет, но по правилам игры они никогда не скажут друг другу правды, которая известна им обоим. Едва я вошёл в зал и увидел Светино отражение в зеркале, как мамихлапинатана повисла в воздухе между ней и мною. Она знала о моём отношении к ней, и я знал о её отношении ко мне, и она по мне видела, что я знаю. И в домике, и в заброшенной школе она просто-напросто играла мной. Подумать только!

      Невдомёк мне было тогда, что Света не желала обидеть меня. В двадцать втором веке больше не существовало такого понятия — «неудачник», как не было и самих неудачников. Обладать малым запасом удачи считалось зазорным лишь в мире конкуренции, где каждый должен оторвать кусок пирога, а кто не может — тот пускай гибнет, и нечего с таким человеком возиться. Мало что зависело тогда от труда — куда большее значение имела пронырливость, деловая жилка и Фортуна. Так в людях XXI века поселилась фобия перед неудачами — новым вариантом сглаза, проклятия. И тех, кто прослыл неудачниками, боялись как прокажённых. Отсюда пошли эти приклеенные американские улыбочки, это английское fine. Не дай боже заподозрят тебя в невезении! Капитализм пробуждал в людях звериный инстинкт изгнать слабого из стаи, убить его. В XXII же веке всё было не так. Здесь удача улыбалась лишь кропотливому труду, и тому доставалось уважение людей, кто всю жизнь сражался с превратностями судьбы и был закалён борьбе. Одни и те же слова понимались мною и Светой по-разному: это был культурный барьер. Я вспылил, ибо двигала мною не логика, но преданная анафеме психология; я не разобрался в ситуации, но взялся судить и рубил сплеча.

     А кроме того, Света меня любила. По-настоящему любила, куда сильнее, чем женщины из двадцать первого века, где царила инфляция. Света всех людей любила — потому и ушла из родного клана к Кузьме Николаевичу, и стала целительницей. Я не мог понять этого, поскольку, будучи рождённым сто лет назад, был знаком лишь с двумя-тремя разновидностями любви, и всё, что не соответствовало вложенным в меня шаблонам, не считал любовью. Я был как глупый бюрократ, пытающийся подвести все проявления жизни под параграфы кодексов. То действо в домике, которое я, ослеплённый гневом, назвал в мыслях «представлением», нужно было Свете, чтобы узнать меня, — ибо всегда надо знать, что любишь. Что же до её попыток копаться в душе — так то было лишь прискорбное наследие тысячелетий человеческого варварства.