Нил Шустерман - Беглецы

СайФай медленно водит вверх-вниз рас­крытой ладонью, словно ощупывает гладкий свежеокрашенный фасад.

— Папы всегда говорят такие вещи.

СайФай сбежал из дома, хоть он это и отри­цает. Он считает, что называть его беглецом не­правильно, потому что он бежит не «откуда», а «куда». Так он и объяснил Льву, когда они по­знакомились, но не уточнил, куда именно бе­жит. Лев спросил его об этом, но СайФай отри­цательно покачал головой и сказал: «Информа­цию нужно распространять только по необходимости».

Что ж, подумал Лев, пусть хранит свой сек­рет. Какая разница, куда он идет? Сам факт то­го, что у СайФая есть какой-то пункт назначе­ния, Льву приятен — у самого мальчика нет и того. Иметь пункт назначения — значит иметь будущее. Если мальчик с кожей цвета умбры го­тов поделиться этим счастьем со Львом, зна­чит, стоит отправиться туда, куда он идет.

Они познакомились в торговом центре. Льва привел туда голод. Он старательно пря­тался два дня, выбирая самые темные и пустын­ные места после того, как Коннор и Риса оста­вили его. Опыта жизни на улице у Льва не бы­ло никакого, он не знал, как добыть пропитание, но у голода есть одно магическое свойство — рано или поздно он превращает лю­бого человека в добытчика.

Новоиспеченному беспризорнику торговый центр показался Меккой. В ресторанном дворике сидели люди, явно не знавшие цены пище. Лев быстро понял, что нужно просто присмотреть людей, купивших слишком много еды, и дождаться, пока они уйдут, оставив то, что не смогли съесть. Примерно в пятидесяти процентах случаев люди оставляли недоеден­ную пищу прямо на столе; за ними-то Лев и охотился: он был, конечно, голоден и готов за­лезть в контейнер с помоями, но гордость не позволяла.

Лев как раз нашел аппетитный кусок пиц­цы, оставленный девчонкой из группы под­держки, и с аппетитом уплетал его, когда прямо над головой мальчика раздался чей-то голос:

— Нельзя доедать за другими, дружище! Это позор!

Лев замер. Он решил, что его заметил ох­ранник и подошел, чтобы выпроводить из тор­гового центра, но, оглянувшись, увидел при­ветливо улыбающегося высокого мальчика, взирающего на него с покровительственным видом.

— Дай-ка я покажу тебе, как это делается.

Парень подошел к симпатичной кассирше, сидящей под вывеской «Викед Вок. Китайская кухня», и, немного пофлиртовав с ней, вернул­ся ни с чем. Ни еды, ни питья он не раздобыл.

— Ладно, я, пожалуй, лучше объедками обой­дусь.

— Терпение, мой юный друг. Скоро магазин закроется, а по закону рестораны быстрого пи­тания должны уничтожать всю нераспродан­ную еду. На следующий день ее продавать уже нельзя. Как ты думаешь, кто ее уничтожает? Я тебе расскажу. На самом деле ее уносят домой те, кто работает во вторую смену. Но проблема в том, что работники ресторанов при всем же­лании не съедят все, что осталось. К тому же они не любят есть то, что продается у них, по­тому что у них на эту пищу уже глаза не глядят. Видишь девочку, с которой я разговаривал? Я ей нравлюсь. Она уверена, что я работаю в магазине «Шорт Бонанза», есть тут такой на другом этаже, и готов подарить ей кое-что из одежды, не попавшей в базу данных.

— А ты там работаешь?

— Нет! Ты меня слушаешь вообще? Короче, я хочу вернуться прямо к закрытию. Пару раз улыбнусь девочке и скажу что-нибудь вроде: «О, слушай, а что ты будешь делать со всей этой едой?» Она, допустим, спросит: «А что, у тебя есть идеи?» И через пять минут я уйду оттуда, навьюченный, как верблюд. Еды будет столько, что хватит на маленькую армию.

Все произошло именно так, как рассказал темнокожий парень. Лев был потрясен.

— Если мы решим дальше двигаться вместе, — сказал после ужина СайФай, поднимая правую руку, как в зале суда, — Господь свидетель, ты ни­когда не останешься голодным. Да, кстати, — до­бавил он, — это цитата из «Унесенных ветром».

— Да, я знаю, — сказал Лев, чтобы порадовать мальчика, хотя «Унесенных ветром» не смотрел.

Лев согласился пойти с СайФаем, потому что понял: они нужны друг другу. СайФай показался ему похожим на проповедника без паст­вы. Он просто жить не может без аудитории, а Льву нужен человек, способный занять его, за­полнить голову новыми мыслями, чтобы ком­пенсировать то, что было у него отнято.

После дня, проведенного в пути, у Льва бо­лят ноги и ботинки практически сносились. Он вспоминает Рису и Коннора, чувствуя, что боль от потери не утихла. А ведь во всем вино­ват он сам. Неужели он стал причиной их смер­ти? Можно ли считать то, что с ними, по всей видимости, произошло по его вине, смертью? Ведь те, кого отдают на разборку, не умирают.

Лев всю жизнь слушался взрослых — отца, пастора Дэна, старших братьев и сестер. Хор их голосов заменял ему внутренний голос. Но теперь прислушиваться к нему бессмысленно, и Льва это раздражает. Кого же ему теперь слу­шать? Лучше уж СайФая, находящегося снару­жи, чем кого-либо из прошлой жизни, внутри.

Кустарник по обе стороны дороги тянется уже давно. Пейзаж не менялся с тех пор, как они вышли из города: кусты примерно в рост человека и редкие молодые деревца между ни­ми. На дворе осень, и листья на кустах, не отно­сящихся к вечнозеленым видам, приятного желтого и красноватого цветов. Между шпала­ми тоже пробивается растительность, но невы­сокая.

— Если у сорняка не хватит ума остаться низ­ким, — говорит СайФай, — шансов на выжива­ние у него мало: первый попавшийся поезд сру­бит ему голову, и все. Кстати — «рубить голо­ву» — значит казнить.

— Я знаю, что такое «рубить голову», я в шко­ле учился, — отзывается Лев. — А ты, кстати, го­воришь, как неграмотная шпана — повторяешь отрицания дважды и все такое. Это неправиль­но с точки зрения языка.

СайФай останавливается как вкопанный и начинает сверлить Льва гневным взглядом.

— Тебе не нравится, как я говорю? — спрашивает он. — Не нравится старый добрый черный диалект?

— Не нравится, потому что ты им злоупотреб­ляешь.

— Да о чем ты говоришь, дружище, я не вруба­юсь?

— Что непонятного? Я уверен, что никто, кро­ме героев дебильных довоенных телесериалов, так не говорит. Ты же специально коверкаешь язык.

— Как это коверкаю? Что коверкаю? Да это же классический диалект, и сериалы эти — класси­ка. Мне не нравится, что ты не уважаешь мой диалект. Кстати, «диалект» — это...

— Да я знаю, что такое диалект! — перебивает его Лев, хотя не уверен, что смог бы дать точ­ное определение. — Я же не придурок!

СайФай с победным видом указывает на Льва пальцем, медленно и величаво, как обвинитель в суде.

— Ага! — говорит он. — Ты только что сказал «придурок». Кто теперь говорит неправильно?