Нил Шустерман - Обделённые душой

Риса плывёт между сном и явью. Ей кажется, что она спит с открытыми глазами. Её взгляд падает на экран телевизора: там улыбающаяся женщина объясняется в любви чистящему средству для туалета. Реклама.

Риса лежит в удобной кровати в уютной комнате. Она никогда не бывала здесь раньше, и это хорошо, потому что куда бы она ни попала, хуже, чем те места, где ей довелось провести последнее время, быть просто не может.

Неподалёку сидит долговязый паренёк цвета умбры — как раз в этот момент он отвлекается от телевизора и смотрит на девушку. Риса не встречала его прежде, но лицо юноши ей знакомо — она видела его в рекламных объявлениях, гораздо более серьёзных, чем то, что демонстрируется сейчас.

— Как выяснилось, ты и вправду та, за кого себя выдаёшь, — произносит он, заметив, что Риса проснулась. — А то я тут думал, что какой-то идиотке взбрело в голову над нами пошутить.

В реальности он выглядит старше, чем в рекламах. Но, может, у него просто вид такой, усталый. Ему лет восемнадцать — её ровесник.

— Для тебя две новости, хорошая и плохая, — сообщает парень. — Хорошая: жить будешь. Плохая: у тебя воспаление на запястье от той ловушки.

На правом запястье Рисы пурпурного цвета отёк. Неужели она потеряет кисть? Наверно, вот почему ей снилось, что у неё нет рук. На ум девушке сразу приходит рука Коннора, вернее, рука Роланда, подшитая к телу Коннора.

— Только попробуй пересадить мне чужую руку! — грозит Риса. — Так залеплю в башку — на всю жизнь запомнишь!

Паренёк смеётся и указывает на свой правый висок, где виден тончайший шов:

— Да мне, вообще-то, уже залепили в башку, так что спасибо, не надо!

Риса смотрит на другую свою руку — на ней тоже повязка. Она в недоумении, почему.

— Ещё мы проверили тебя на бешенство. Кто это тебя цапнул — собака?

Ах да, точно. Теперь она вспоминает.

— Койот.

— М-да, тот ещё друг человека.

В убранстве комнаты множество блестящих деталей. На стене зеркало в золочёной раме. Люстра — сплошь мерцающие подвески. Всё вокруг сияет и искрится. Блестяшки. Огромное множество блестяшек.

— Где это мы? — спрашивает Риса. — В Лас-Вегасе?

— Почти. В Небраске. — И он снова смеётся.

Риса закрывает глаза и пытается восстановить в памяти цепочку событий, приведших её сюда.

После её звонка в хлеву появилось двое мужчин. Койоты к тому моменту уже убрались. Находясь в полубессознательном состоянии, Риса не запомнила подробностей. Незнакомцы заговорили с ней, но их вопросы и её ответы ускользнули из памяти. Ей дали воды, и её вывернуло. Тогда её покормили тёплым супом из термоса, и на этот раз Рисе удалось удержать его в себе. Затем её посадили на заднее сиденье комфортабельного автомобиля и увезли. Придётся бедным койотам искать следующий обед где-то в другом месте. Один из мужчин сел сзади, бережно приобнял девушку и что-то тихо, успокаивающе говорил ей. Риса не знала, кто эти люди, но доверилась им.

— У нас тут есть пара лёгких с присобаченным к ним врачом — если ты догоняешь, о чём я, — произносит темнокожий юноша. — Он говорит, с твоей рукой не всё так плохо, как кажется, но ты можешь потерять один-два пальца. Ерунда, зато маникюр дешевле будет.

Риса смеётся. Она в жизни не делала себе маникюр, однако мысль о «попальцевой» плате за маникюр кажется ей забавной. «Чёрный юмор», что называется.

— Я слышал, ты офигенно уела этого орган-пирата.

Риса приподнимается на локте.

— Я только вывела его из строя. Уели его койоты.

— Вот ведь сукины дети, — усмехается он и протягивает ей ладонь: — Сайрус Финч. Но все зовут меня СайФай.

— Я знаю, кто ты, — говорит Риса, неловко пожимая его кисть левой рукой.

И вдруг лицо юноши неуловимо меняется, да и голос тоже звучит чуть по-другому — резче и даже несколько враждебно:

— Ну да, знает она меня! Нечего прикидываться!

Риса, слегка сбитая с толку, собирается извиниться, но СайФай выставляет перед собой ладонь:

— Не обращай внимания, это Тайлер. Он такой — заводится с полуоборота, чуть что — сразу из себя выходит; а выходить-то ему и не с руки, потому как он и без того уже был, да весь вышел.

Риса ничего не понимает из сказанного, но сам говор СайФая, нарочито просторечный, действует на неё успокаивающе. Девушка невольно улыбается:

— Ты всегда так разговариваешь?

— Когда я — это я, а не он, то да, — пожимает плечами СайФай. — Я предпочитаю говорить так, как предпочитаю. Мой говор — дань уважения моему наследию. Так говорили тогда, когда нас называли «чёрными», а не «цвета умбры».

То немногое, что Рисе известно о Сайрусе Финче (кроме телевизионной рекламы), она почерпнула из его выступления в Конгрессе на дебатах, где обсуждался законопроект о снижении возраста расплетения с восемнадцати до семнадцати лет. На принятие нового закона, Параграфа-17, оказало огромное влияние его свидетельство, вернее душераздирающий рассказ Тайлера Уокера о собственном расплетении. То есть не самого Тайлера, а его части, вживлённой в мозг Сайруса.

— Знаешь, а я здорово обалдел, когда ты позвонила, — говорит СайФай Рисе. — Большие шишки из ДПР обычно с нами и разговаривать не хотят, делают вид, что мы пустое место; а всё потому, что мы имеем дело с людьми уже после расплетения, а не до.

— Да ДПР теперь ни с кем не разговаривает, — вздыхает Риса. — Последний раз я с ними общалась бог знает когда. Если честно, я вообще сомневаюсь, что ДПР ещё существует. По крайней мере, в прежнем виде.

— Хм-м... Фигово.

— Я продолжаю надеяться, что ДПР как-то возродится, реорганизуется, но в новостях только сообщают о всё новых арестах его активистов. Говорят, мол, «за противодействие законности».

СайФай грустно качает головой.

— Иногда, когда законность становится незаконной, ей стоит попротиводействовать.

— Ты сказал, Сайрус, что мы в Небраске. А где точно?

— В частной резиденции, — сообщает он. — Вернее... ну... в закрытом учреждении.

Довольно уклончиво. Но Риса не настаивает на разъяснениях. Веки её тяжелеют, и ей не очень хочется разговаривать. Она благодарит СайФая и спрашивает, нельзя ли ей поесть.

— Скажу папам, чтобы принесли тебе чего-нибудь, — обещает Сайрус. — Вот они обрадуются, что у тебя проснулся аппетит!

Здравствуйте, я Ванесса Вэлбон. Возможно, вы знаете меня по дневным телевизионным рекламам; но чего вы наверняка не знаете — так это того, что мой брат отбывает пожизненный срок за особо тяжкое преступление. Он добровольно заявил себя на отслоение черепа, а оно возможно только в том случае, если в ноябре будет принята Инициатива 11.