Сергей Шведов - Синдром тотальной аллергии

— Грешен! Грешен! Грешен… Каюсь! Каюсь! Каюсь!.. Пусть не будет мне прощения во веки.

— Не верю, — был мне ответ.

На возрождение в новом теле на сочных пастбищах, где пасутся небесные скакуны, мне рассчитывать не приходится. Жаль, что Карлыгаш при моей жизни не сказала мне, каков у тенгрийцев ад. Хотя нетрудно догадаться. Если на суде в тенгрийском чистилище терзает такая душевная мука, то что же меня ждёт в ихней преисподней?

По ходу страшного для меня суда ангел Карлыгаш несколько раз подлетала ко мне, проводила прохладной ладошкой, как мне казалось, по моему горячему лбу, а иногда и целовала.

— Потерпи, миленький, скоро всё кончится!

Её голосок звенел колокольчиком, а голос хана Тенгри гремел, как огромная буддийская труба, раструб которой из-за её тяжести лежит на земле:

— Ты ни разу не подал нищим!

— Меня приучили презирать лузеров.

— Ты равнодушно проходил мимо мёртвых тел.

Презрение к самому себе выплеснулось у меня в отчаянный вопль протеста:

— Но я ведь никого не погубил!

— Да, ты не погубил ни одного человека, но ты ведь никого и не спас.

Трубный глас хана Тенгри заставил дрожать и вибрировать каждую часточку бесплотного пространства, вобравшего меня.

— Ты не готов к истовому покаянию и искуплению, но терзающие твою душу муки раскаяния станут неодолимой преградой для необузданных страстей, родового проклятия шайтана, совратителя беспутной матери-земли, породившей ядовитых гадов, хищных зверей и тебя.

Я проснулся в своей охотничьей халабуде на постилке из камыша. Раскрытая дверь мне показалась рамой картины, изображающей бездонную синь неба в ту пору, когда осень в самом разгаре. Её порождала ни с чем несравнимая кристальная прохлада ноябрьского воздуха, напоённого ароматами последних голубых цветочков какого-то молочая, который здесь ещё до холодов успеет пустить по ветру семена-парашютики, как весной их пускают одуванчики.

На мне был совершенно чистый и даже, как я заметил, совершенно новый охотничий камуфляж, под рубашкой — белоснежная майка с розовой окантовкой. Но что меня окончательно добило, так это белоснежные носочки с розовыми цветочками. Я даже пошевелил пальцами на ногах, чтобы убедиться, что это не сон. От меня пахло какими-то парфюмерными композициями на ароматической основе розового масла.

Чтобы окончательно очнуться от кошмарного наваждения, я ощупал свои руки, лицо и провёл ладонью по голове. Под пальцами пружинила щётка совсем недавно отросших волос. Ни шрамов, ни язв на чистом лице.

Приподнявшись на жёстком ложе, я увидел мой полуавтомат 16-калибра в чехле и карабин, наполовину полные патронташи, тщательно отстиранный рюкзак и новый камуфляжный бушлат с удобной «разгрузкой». Похлопал по карманам — телефон, GPS-трекер были на месте, как и часы на запястье. И тут меня как судорогой передёрнуло, я лихорадочно сунул руку за пояс — зашитого в майку секретного документа не оказалось на месте.

— Потерял что-нибудь?

На фоне картины неба с бездонной синевой осени в дверном проёме появился мой старый егерь со своим неразлучным автоматом через плечо.

— Карточку идентификации.

— Было бы о чём беспокоиться! Теперь у всех новая идентификация.

Я не стал разгадывать очередной ребус деда. Явь и сон ещё переплетались в моём затуманенном сознании, хотя я проснулся бодрым, здоровым и полным сил, как и полагается после ночного отдыха на нетронутой природе.

— Поднимайся! Пора собираться в дорогу.

Я недоверчиво скосился на деда, словно и он мог быть моей очередной галлюцинацией, и спросил:

— Откуда на мне чистая одежда?

— Карлыгаш тебя помыла и переодела.

— Не помню, — честно признался я в накатывающей на меня деменции, точнее, во временных провалах памяти.

— Некогда вспоминать, пора уходить.

Я проверил ещё раз свою охотничью амуницию и рыбацкие снасти. Всё было на месте — ключи, деньги, остальные документы, кредитные карты. Не было только сахара, галет и тушёнки, что я оставил как НЗ.

Мой отмытый и смазанный квадроцикл завёлся с ходу, словно на нём перезарядили аккумулятор. Дед медленно шёл за мной, как уж повелось между нами, на изрядном расстоянии.

— Голова не кружится? — насмешливо скосился дед на меня. — Не подташнивает?

Я всё ещё был как бы не в себе. Не мог вспомнить, что было вчера после вечерней «зорьки». Меня даже пропажа секретного документа, зашитого в сгоревшую майку, не беспокоила. А картины бегства по пустыне и свидания с белоснежными ангелами давно переплелись в какой-то кошмарный сон фаната компьютерных игр, не отличающего виртуальной реальности от сугубой действительности.

— Старый, мы что, крепко выпили с тобой вчера на прощание?

— Ни боже ж мой! — усмехнулся ехидный дедок.

— Я видел сон, будто бы я умер, а ваш Тенгри судил меня по грехам моим. Только не помню, куда я попал после смерти — в ад или рай.

Старик ухмыльнулся:

— Тенгрийцы — материалисты и прагматики. У них нет ада, вернее, все пути ада ты проходишь ещё при жизни на земле. После воскрешения душа твоя вселяется в обновлённое, но всё то же самое тело.

Я пытался хоть что-то прочитать в его выцветших синих глазах почти без ресниц, но дед был невозмутимо спокоен, словно бы мы с ним только вчера мирно прогуливались по берегу озера Кангыбас.

— Смерть, паря, у тенгрианцев только временная остановка, что-то вроде как бы поезд стоит на железнодорожном разъезде, дожидаясь зелёного света семафора. Пока душа спит, тело твоё «на ремонте» у ангелов до самого пробуждения к новой жизни.

Я остановил квадроцикл. И, наверное, глянул на деда с таким выражением, что во мне легко было бы распознать шизика.

— Так что, я умер и воскрес в обновлённом теле?

— И с обновлённой душой, — отвёл плутливые глаза старый охотник. — Выбрось дурное из головы! И чего ты к этой стародавней вере привязался? Ты жив-живёхонек и ещё долго будешь жить, дышать, пировать и воевать. Тебя ждут большие дела на многогрешной земле. Рано тебе ещё на покой.

Он подмигнул мне с такой наигранной весёлостью, которая показалась мне грубой издёвкой.

— У тебя фляга в рюкзаке. Карлыгаш тебе на дорожку моего бальзама нацедила. Отхлебни-ка три глотка, полегчает.

И действительно полегчало, но голова от этого не прояснилась, и на душе легче не стало.

Я выехал из котловины древнего, полустёртого ветрами вулканического кратера и остановил машину. Пустынный оазис у озера Кангыбас разительно переменился. Исчез пыльный налёт, который прежде притушёвывал яркие краски природы, как патина старит антикварную бронзу. Похоже, недавно выпали обильные дожди и смыли пыльный налёт с камней и редкой зелени. В далёких зарослях на деревьях уже золотилась листва. Зеркало озера стало тёмно-синим. А каменные столбы, остатки древнего горного кряжа, окрасились красно-коричневыми тонами.