Макс Сысоев - Странники

      — Ух, чёрт возьми! — выдохнул Антон. — Поганое вино. Много пить нельзя.

      — Почему это?

      — Сегодня ночью мне позарез надо быть в одном интересном месте. Мы можем пойти туда вдвоём. Правда, это немного опасно... Подкинь дровишек.

      Пока мы ужинали, на улице совсем стемнело, и шар над бочкой засветился ярче. Видя, как я на него поглядываю, Антон объяснил:

      — Сейчас ничего не видно, но запах дыма может привлечь всякую нечисть.

      Тусклый свет всасывающего дым и запах гари шара подчёркивал черты Антона: прямой нос, худые щёки, большие глаза. Он оставлял впечатление одновременно и обедневшего аристократа и тёртого-перетёртого калача, вдоль и поперёк знающего ночные дебри, в которых мы сидели, и преодолевшего в них тысячи опасностей. Разговорившись, он сообщил, что живёт в общине некоего Кузьмы Николаевича и направляется в окрестности Калиновки.

      — Для тебя это пустые звуки, — добавил он.

      — Откуда ты знаешь? — спросил я.

      — Ты страшный человек. Но не по своей вине. Мне страшно быть рядом с тобой. Но и тебе страшно рядом с собой. Ты — как осколок атомной бомбы. Понимаешь?

      — Ты говоришь как гадалка, — сказал я, попытавшись улыбнуться и снизить нагнетаемый им пафос.

      — Я и есть в каком-то смысле гадалка. Обычно я говорю по-другому. Но сегодня и ты изъясняешься не совсем ясно. А у нас есть обычай доверять людям.

      — Ну так доверяй же мне! — живо произнёс я.

      — Доверять? — он налил ещё вина. — Я и доверяю. Ух! Люблю всё страшное!

      — …Антон проводил меня к вам. Вот, собственно, и конец. Если я где и приврал, то исключительно из намерений придать рассказу необходимый минимум динамики и эстетичности.

      Кузьма Николаевич кивнул.

      Мой рассказ длился всю ночь. В начале его я не знал, чего хочет и чего не хочет услышать от меня Учитель; не узнал я этого и в конце. Он изредка поглядывал на меня; считанные разы наши взгляды встречались. Мне нравилось вести разговор с такой загадочной личностью и, закончив рассказывать, я смолк, чтобы внимательно слушать и продвигаться тем самым к разрешению его загадки.

      — Одного не могу понять, — заметил Учитель. — Почему ты не отказался от «эликсира правды»? То есть я понимаю, что ты не мог от него отказаться прямо: дамы, которые тебе его предложили, были слишком тёмными лошадками. Но почему ты его принял? Почему не выкинул незаметно?

      — Иногда, — признался я, — начинает хотеться, чтобы всё пошло прямиком к чёрту. Хочется именно не умереть — «умереть» слишком громкое слово, — а плюнуть на всё, чтоб оно покатилось куда ему вздумается. В ту ночь оно и покатилось, только не к чёрту, а в будущее. И я очень рад этому.

      — Рад? — переспросил Учитель. — Очень зря.

      «Не спеши говорить, на чьей ты стороне, — не уставал повторять он мне. — Не спеши становиться в чей-то строй, пока не поймёшь, за что борется противник этого строя. Не спеши называть другом человека, которого ты плохо знаешь. Так получилось, что выбор делается не больше одного раза в жизни. У нас другие ценности, не такие, как в двадцать первом веке. Вот во времена моей молодости, если ты украл рублей, скажем, пятьсот, тебя бы посадили в тюрьму на несколько лет. А если бы ты предал человека, друга, там, или жену, общество этого даже не заметило бы. Но теперь всё наоборот».

      — Не разбрасывайся словами, — сказал Кузьма Николаевич. — Ты живёшь у нас меньше недели. Что ты знаешь о нашей эпохе?

      Я не рассказал ему об этом. Вам рассказал, а ему — нет. Озеро. Там я узнал о новой эпохе самое главное. Наступил век энергий, и в мире есть чудо. Голова свободна от хлама, а в сердце больше нет опустошённости. И чувства отныне не такие, над которыми хочется лишь по-постмодернистски усмехнуться. В двадцать втором веке есть зачем жить. Учитель был прав, говоря, что словами не стоит кидаться. Но не в моём случае. На сей раз прав был я. Я полюбил двадцать второй век с первого взгляда, признался ему в этом и не намерен был брать слова назад.

      Когда Антон привёл меня в клан Кузьмы Николаевича, я уже отлично знал, где нахожусь. И когда Учитель назвал точную дату моего прихода — 29 августа 2114-ого года, — я ничуть не удивился. Только почувствовал себя счастливым. 

      Искусство — явление странное, а сознание человека эпохи постмодернизма не менее странно и удивительно. Искусство это воображение человечества, а человек эпохи постмодернизма это тот, за кого великие авторы предыдущих веков перемечтали обо всём, о чём возможно. Коль скоро Вы, любезный зритель, прочли пару-тройку научно-фантастических произведений с элементами постапокалиптической антиутопии, то непременно пришли бы к тому же выводу, что и я. Эти разрушенные футуристичные многоэтажки среди леса, затопленная площадь с фонарями, и все остальные признаки страшной катастрофы, читающиеся буквально во всём, — одно это уже наводило на какие-то мысли. До поры до времени я тянул с выводом, но во время разговора с Антоном в старом ангаре всё стало ясно. И его странному произношению, и его одежде, и его предположению о том, что я пришёл из бомбоубежищ, — всему нашлось место в картине мира, сочинённой за меня великими авторами прошлого. Человек эпохи постмодернизма до такой степени напичкан чужими фантазиями, что ему не надо самому переживать какую-то ситуацию, чтобы узнать собственную реакцию на неё. Реакцию он и так знает: ему описали её в произведениях искусства. Но если всё-таки ситуация имеет место быть в реальности, то человек эпохи постмодернизма начинает ощущать то же самое, что он читал или смотрел по телевизору. И непонятно: то ли это господа авторы так хорошо всё предсказали, то ли искусство действительно как-то неуловимо воспитывает людские души, отчего мы начинаем всё чувствовать так, как нам описали, а не иначе. Фантазируя, я представлял себе разрушенный город будущего и его обитателей именно такими, какими увидел их в XXII веке. И мне кажется, что строители города будущего тоже не могли представить, что в их время будут строить какие-то иные многоэтажки, чем те, которые я видел теперь разрушенными, и которые задолго до постройки были изображены в фильмах, книгах и на картинах. Когда пришло время, кто-то посмотрел фильмы и картины о будущем, прочитал книги, подумал, что пора бы мечтам воплощаться, и построил такой город.

      Может быть, и разрушили город будущего потому лишь, что не могли вообразить себе другого сценария.

      Однако (повторюсь) существовало нечто, не оставляющее и камня на камне от постмодернистского способа восприятия действительности, ото всей этой тоскливой предугаданности и предопределённости. В двадцать втором веке оно заставляло человека пропускать через себя каждое отпущенное ему мгновение. Не потому, что тут научились колдовать, нет. Я ещё не видел ни одного человека, но уже с первым глотком воздуха будущего, там, возле озера, понял: чудо с нами.