Евгений Лукин - Требуется пришелец

Мурыгин со Стоеростиным повернулись друг к другу медленно и надолго. Потом снова уставились на страшного вестника. Тот стоял на одной ластоногой конечности и, сам не подозревая об убийственной сути сказанного, обувал другую.

— Про ядерный удар ничего не говорят? — У Сергея Арсентьевича сел голос.

— Вроде ничего… — невнятно ответил ныряльщик, вправляя в рот пластиковый загубник. Надвинул маску, подобрал сетку с налимами и, приветливо помахав на прощание, зашлёпал по льдистому мелководью.

Хотели вскарабкаться наверх по тем же корням, но балансирующий на краешке обрывчика тополь так страшно дрогнул, что решили не будить лиха и побрели вдоль крутого песчаного откоса, высматривая хорошую промоину. Идущее к закату солнце зависло над противоположным берегом. Волга пылала. Чайки, подобно камушкам рассыпанные по дальней отмели, стали из белых розовыми.

— Значит, вот оно как… — пришибленно повторял и повторял Сергей Арсентьевич. — Значит, не только у нас… Значит, везде…

Стоеростин в ответ лишь уклончиво двигал бровями.

Наконец обрывчик пошёл на снижение и вскоре достиг метровой высоты. Мурыгин подсадил Костика, а Костик потом вытащил наверх Мурыгина за руку. Глазам предстал предвечерний сосняк, особенно красивый отсюда, с берега: стволы — будто остывающий металл.

— Да… — уныло подал голос Стоеростин. — По сравнению с ними мы даже не кошки. Мы — муравьи. Но, знаешь, иногда после Муравьёв от людей одни скелеты остаются…

И вспомнились Мурыгину виденные по телевизору кадры кинохроники: чудовищные авианосцы, вспучивающийся ад атомного взрыва… Деяния человеческие. А самих творцов всей этой жути издали даже и не видать — действительно мураши мурашами…

— Если американцы уже бомбят… — продолжал размышлять вслух Костик. — Тогда и мы скоро…

— Но начнут-то — с завода?..

— Начнут с завода…

— А может, не будут?..

— Чёрт их знает…

Сами не заметили, как одолели половину сосняка. Наконец Стоеростин сообразил, всполошился:

— Какого ж мы хрена через лес идём? Нас же сейчас…

Замерли. Апокалиптических видений — как не бывало. Вплотную подступила угроза третьего по счёту умба.

— А бегом?

— Да нет… Бегом — заметит. Давай-ка тихонечко…

Сделали первый робкий шажок — и к удивлению своему были поглажены. Правда, как-то не так, не по-хозяйски. Небрежно, машинально. Скорее потрепали, чем погладили.

— Чего это он? — выпершил, придя в себя, Мурыгин.

— Чего-чего… — не слишком уверенно и поэтому с вызовом ответил Стоеростин. — Бывает… Раз на раз не приходится… Тогда у него плохое настроение было, сейчас — хорошее…

Перевели дух, двинулись дальше. Костик мыслил.

— А вдруг они нам землю в аренду сдали? — брякнул он ни с того ни с сего.

— То есть?

— Ну… роду людскому… В смысле: всю Землю…

— Когда?

— До потопа!.. — небрежно объявил Костик. — А мы забыли, вообразили себя хозяевами… Времени-то вон сколько прошло… А теперь, пожалте бриться, срок аренды кончился — гони земельку назад…

— Баламут ты!.. — бросил в досаде Сергей Арсентьевич.

Стоеростин не обиделся. Он вообще редко обижался.

— А ты не баламут? — незлобиво осведомился он. — Война, война… Почему война? Война — это мобилизация. А тут сидят все по своим делянкам…

— Откуда знаешь, что сидят? Ты их видел?

— Видеть не видел, а ощущать ощущал. Кстати, только что…

До миски добрались без приключений. Дело шло к вечеру. Закат оседал за рощу. В лиловатом небе стояла льдистая полупрозрачная луна. Снежный плинтус вокруг незримого купола за день растаял, так что различить границы укрытия было теперь затруднительно.

— Может, он навесик только в непогоду ставит? — высказал догадку Мурыгин.

Стоеростин шагнул внутрь предполагаемого круга, обернулся, беззвучно пошевелил губами.

— Чего? — переспросил Мурыгин и последовал за приятелем.

— Оглох, что ли?.. — не понял Костик. — Я говорю, на месте твой навесик…

— Интересно… — озадаченно молвил Сергей Арсентьевич. — Оказывается, изнутри тоже ничего не слыхать…

— В самом деле?..

Проверили ещё раз. Да, всё верно, звукоизоляция — двусторонняя. Хотя ничего удивительного…

Поужинали. Зубы, по требованию Мурыгина, пошли чистить в ящичек, то бишь под второй навесик — тот, что в низинке. Вернулись, стали устраиваться на ночь. Заново расстелили брезент, сверху набросили драный клетчатый плед.

— Всё-таки жестковато, — посетовал Костик. — А на нём, наверное, спать можно только снаружи. Жаль…

— Зато утром на землю не сбросит… — рассудительно сказал Мурыгин. — Слушай, а может мы их так лечим? Лежим на них, мурлыкаем…

— В смысле — храпим?

— Почему бы и нет? Вдруг у нас храп целебный!..

— Ты это брось! — Костик нахмурился.

— А что такое?

— Да соседка у меня… Ну та, которой я чемоданы занёс… Говорит, кошек надо менять как можно чаще. Полежит на тебе, полежит, полечит, соберёт все твои хвори, все твои беды — вот тогда выгоняй и бери новую. Лучше, если котёнка…

— Хм… — с сомнением отозвался Сергей Арсентьевич. — Я тоже что-то похожее слышал… От одной подружки Раискиной…

Тепло и тихо. Неподалёку зябкий ветерок пошевеливает в сумерках тяжёлые от почек ветви сирени, однако жёлтый язычок свечи стоит, почти не колеблясь. Странно: лежишь на рваном пледе, а земля под ним почему-то тёплая; сгущается вокруг стылая мартовская ночь, а озноба почему-то не ощущаешь.

— Свечек много ещё? — спросил Сергей Арсентьевич.

— Предпоследняя.

— И что будем делать?

— Сообразим что-нибудь. Или он сообразит…

— На Бога надейся, а сам не плошай, — проворчал Мурыгин.

Каждый думал о своём. То есть примерно об одном и том же.

— Костик, — позвал Мурыгин. — За кого болеешь?

— В смысле?

— За нас или за них?

— За них.

— Почему?

Стоеростин долго обдумывал ответ.

— Миска, — негромко подсказал Мурыгин. — Навесик. По спинке гладит…

— И это тоже, — согласился Костик.

— А что ещё?

Стоеростин молчал. Молчал и Мурыгин, решивший, очевидно, дождаться исповеди во что бы то ни стало. Наконец Костик шевельнулся, вздохнул.

— Знаешь, Серый, к чему я пришёл с годами? — признался он. — К тому, что всё естественное — безобразно. Почти всё…