Алекс Адамс - Еще жива

– Может быть. Только ты можешь знать это наверняка.

– Я думаю, это не было любовью. Надеюсь. Но также надеюсь, что это была любовь. Потому что я не хочу умереть, не влюбившись хотя бы один раз.

Джеймс сидит на софе и, откинувшись на спинку, сосредоточенно изучает учебник размерами больше, чем его голова.

– Ну и что ты думаешь, Человек дождя?

Я смеюсь.

– Боже мой, ты не можешь его так называть.

– Очень даже могу. – Джеймс подмигивает мне.

Рауль оборачивается ко мне от вазы и улыбается такой ослепительной улыбкой, что я вспоминаю о солнцезащитных очках.

– Я знаю, как они меня называют за глаза. Могло быть и хуже. Как у Джеймса.

Джеймс пожирает Рауля глазами каждый раз, когда отрывается от книги. Отчасти похотливо, отчасти восхищаясь квалификацией молодого коллеги.

Рауль не обращает на это внимания.

– Она, должно быть, древнегреческая.

Джеймс вскидывает голову, как попугай.

– Именно это я и сказал.

– Но из какой эпохи? – произносят они одновременно.

– Похоже на недостающее звено, – заявляет Рауль, – связывающее два исторических периода.

Рауль потирает пальцами свои тонкие губы.

– Напоминает одну вещь, которую я однажды видел. Правда, только на картине, и художник был не грек. Ящик Пандоры.

– Вот! – произносит Джеймс так, будто это дает ответ на все вопросы. – Ева из греческой мифологии. Вы, женщины, чрезмерно любопытны.

Я слышала историю о женщине, которая открыла ларец и выпустила все беды, тут же накинувшиеся на мир. Однако я не улавливаю связи между этой легендой и моей вазой.

Рауль правильно прочел мое смущение.

– Все дело в одной маленькой ошибке, вкравшейся в перевод произведений Гесиода[15]. То, что обычно считают ларцом, в действительности является вазой. Зевс одарил ее простой вазой, наподобие тех, в которых хранят еду или кости…

– Вроде оссуария[16], – вворачивает Джеймс.

– …а затем запретил ей открывать крышку.

Мы все смотрим на вазу, на ее крышку, тщательно запечатанную по краю воском.

– Естественно, она открыла ее, – говорит Джеймс. – А кто бы не открыл?

Рауль обходит вазу, касаясь ладонью ее шероховатой поверхности.

– Важно помнить, что, как и Евой, ею двигало простое любопытство, а не злой умысел. Любопытство само по себе не такая уж плохая черта. Именно благодаря ему мы исследуем мир и совершаем открытия. Если бы не любопытство, у меня не было бы работы. Ее поступок, вероятно, имел и положительное значение. Выпустив все беды, преследующие человечество, она при этом снабдила мир препятствиями, которые мы должны преодолевать. Без этого мы едва ли стали бы чем-то бо́льшим, чем примитивные творения из праха земного. А так у нас есть разум и воля к борьбе.

Он смотрит на меня.

– Интересно, что там внутри? У кого какие мнения?

Меня бросает то в жар, то в холод. Я чувствую, как розовеют мои щеки, поскольку Рауль коснулся болезненной для меня темы, но при этом задал этот вопрос так, как будто он не имеет особого значения.

– Кости, – говорит Джеймс.

– Пыль, – говорю я.

– Наркотики, – делает второе предположение Джеймс.

Рауль сияет ослепительной улыбкой, на этот раз глядя на Джеймса.

– Древнее зерно.

Я падаю в кресло, не сводя глаз с вазы.

– Смерть.

Рауль опускается на софу рядом с Джеймсом. Сидим, смотрим на вазу.

Хотя на карте этой деревни нет, мы видим ее – вот она перед нами, приткнулась слева от дороги. Все селение состоит из кучки домов, по крайней мере таким оно кажется с того места, с которого я его разглядываю. Дорога, повышаясь, уходит вперед бесконечной серой лентой, вьющейся между холмов. Несмотря на то, что дорога не везде совпадает с нужным мне направлением, в общем она ведет на юго-восток. Я говорю это Лизе, и ее шаг замедляется.

– Может, остановимся здесь?

– Нет, я должна быть в Бриндизи через пятнадцать дней.

– Но здесь, наверное, есть кровати. Настоящие человеческие кровати с подушками и одеялами.

– Очень хорошо.

– Ура, я победила!

– Можешь взять себе одеяло, если готова его нести.

– Но я хочу переночевать в постели.

– Мы не можем здесь остаться. Нельзя подвергать себя такому риску.

– Дело в том, что ты хочешь попасть на корабль и найти своего друга. Но он, скорее всего, мертв, как и все остальные.

У меня возникает желание схватить ее и хорошенько встряхнуть, сказать, что преследующее нас существо уже не является человеком и что одна только мысль об этом приводит меня в ужас. И что регулярные изнасилования покажутся ей детской сказкой по сравнению с тем, что сделает с нами преследователь. Но я предпочитаю молчать, поскольку она всего лишь ребенок. Мне хотелось бы объяснить Лизе, что нам осталось одно – попасть на «Элпис», где будет тот, с кем я должна встретиться. Но и этого я не говорю тоже, потому что внутри себя чувствую шевелящийся холодок, свидетельствующий о ее правоте.

– Возможно, и мы будем завтра мертвы.

Эти слова заставляют ее замолчать.

Я испытываю угрызения совести, но все равно не меняю своего решения. Безопаснее будет не заходить в деревню.

– Что-то странное в воздухе, – говорит Лиза. – Что бы это могло быть?

И действительно, тучи приобрели нездоровый бледно-зеленый оттенок.

– Град.

– Хочу еще раз погреться на солнце, – заявляет Лиза. – Вношу и это в свой список.

– Я тоже.

Тучи сгущаются и нависают так низко, что, кажется, можно задеть их головой.

Град и шквальный ветер загоняют нас в деревню. Мы с трудом продвигаемся между деревьями к каменным домам, где надеемся укрыться, и едва удерживаем велосипед от падения. Это нам удается хуже и хуже, и в конце концов все наши силы уходят лишь на то, чтобы оставаться на ногах. Мое избитое, истрепанное ветром тело чувствует себя подобно боксерской груше, которую остервенело молотят кулаками. Летят ветки, срываемые с деревьев обезумевшей воздушной стихией. Такой ветер – это что-то новое. «Пожалуйста, – мысленно произношу я, – пожалуйста, не надо, чтобы и ветер был теперь всегда, как дождь».

Мы не останавливаемся, чтобы объявить о своем прибытии, или оглядеться, чтобы оценить, куда попали. Вместо этого мы взбираемся по каменным ступеням к первой на нашем пути двери и втаскиваем за собой велосипед. Я подталкиваю Лизу вперед, затем – велосипед, а потом уже вваливаюсь в укрытие сама.

Ветер сразу же исчезает, как только я захлопываю за собой дверь, но он не оставляет своих попыток добраться до нас, ударяя, царапая и швыряя пригоршни града в доски с той стороны двери. «Выходите, – бросает он нам вызов, – выходите на честный бой!»