Андрей Щупов - Сонник Инверсанта

Я был смущен, а моя француженка в изумлении всплеснула изящными кружевными перчаточками. «Ой-ля-ля! Вот это по-настоящему! — вскричала она. — Никаких комплексов!..» Переубеждать гостью я не решился…

— Эй, латушный! — услышал я неожиданно. — Михель на ногу, на-ко?

Селянин тоже был из породы зорких. Во всяком случае, меня среди деревьев он узрел без особого труда.

— Так михель, на-ко, или не михель?

Я внутренне зарычал. Опять выходило несуразное. Меня о чем-то спрашивали, а я снова ни черта не понимал. Чтобы не оставаться немым, я просто пожал плечами.

— А-а… — сельский труженик удовлетворенно кивнул. — Думал я, на-ко, на век, а вона как выстыло. Солнце аж пало.

— Солнце пало, — холодея, повторил я. Возникла совершенно идиотская мысль — вытащить блокнот и тут же начать записывать всю эту неуклюжую латынь. В самом деле, надо же мне как-то с ними общаться! А так — сотворю подобие словаря, обвешусь шпаргалками, стану подглядывать при разговорах, заучу пару сотен фраз, а там и освоюсь потихоньку.

Справившись со своим нехитрым делом, мужичонка выцепил из бездонного брючного кармана пачку сигарет, дружелюбно предложил:

— Идет на дымок?

Я покачал головой. Мне казалось, что я шагаю по минному полю.

— Нет, не идет…

Он удивился, но не слишком. Стало быть, полной несуразности я все же не сотворил.

— А шагать шпалы куда?

Интонация серьезно выручала, и мне показалось, что смысл я уловил. Труднее было родить ответ, и потому я неопределенно махнул рукой на восток, в ту сторону, куда убежал мой поезд.

— А-а… — снова протянул он. — Мне же на вон — сразу через горку. Поле на пашне, а там и я тутоньки.

Вежливо улыбнувшись, я с некоторым облегчением про себя решил, что простоватая сельская речь более доходчива, нежели лексические обороты моих бывших соседей по вагону.

Как-то само собой получилось, что мы зашагали вместе по едва угадываемой среди свежей лесной поросли тропке.

— Тепло, верно? — я говорил осторожно, рассчитывая, что в столь односложных предложениях навряд ли дам маху, и не ошибся. Попутчик часто закивал.

— Клева птиц налетело. Сев бредет, на-ко.

— А охота?

— На охоту тоже-кась грянем! — радостно подхватил мужичок. — Оно же точно! Такой винт стоит! Аж по жабры завезем, на-ко!

По жабры там или нет, но додумать я не успел. Затрещали ветви, и прямо перед нами на тропинку вышел рослый, с щетиной в пол-лица детина. Широкий из добротной ткани плащ (на этот раз — не серый), кожаные сапоги, фетровая шляпа с бирюзовой почти женской лентой — ни дать ни взять австрийский егерь, только без винтовки за спиной. Смотрел он то на меня, то на мужичонку. Мне показалось, что и мой нечаянный спутник как-то враз подобрался.

— Документы, на-ко! — отрывисто и с нажимом произнес незнакомец. — Так-то где же?

— Так-то, на-ко, нету, — сельский труженик развел руками, а я несмело полез в карман. Этого не следовало делать, поскольку человек в егерском одеянии тут же отшатнулся.

— Назад, на-ко, стоять!..

Стремительным движением выдернув что-то из-за пазухи, мой спутник развернулся ко мне лицом, и тут же гулко лопнуло над головами. С деревьев посыпалась сбитая хвоя. Я даже не понял, как оказался на земле. Лишь по прошествии первых ошеломляющих секунд сообразил, что на землю меня принудил лечь незнакомец в егерской шляпе. Сельский труженик егозил ногами чуть в стороне. На груди его, быстро пропитывая клетчатую рубаху, расплывалось багровое пятно. Однако самое ужасное заключалось в том, что в руке этот непутевый мужичонка сжимал довольно грозного вида обрез. Лежащий рядом со мной егерь носком сапога ударил по оружию, в свою очередь выхватил из-под плаща компактный автомат. С хрустом разложил его, умело вдавил приклад в плечо, зашарил коротким стволиком по кустам.

— Лежать, на-ко! — бросил он мне, и в голосе его скользнули просительные нотки.

Стреляли откуда-то со спины, но туда мой новый знакомый не оборачивался. Зато очереди, вспарывающие землю чуть впереди нас, его явно беспокоили.

— Вот же гады, на-ко! — он вжался в землю от очередной россыпи пуль. — Чуток не успеть!

— Плохо дело, да?

Он меня понял. Коротко кивнул. А в следующее мгновение автомат в его руках зарокотал и задергался. Светящийся пунктир ударил по близкому кустарнику, пошел гулять взад-вперед, сшибая листья с корой, терпеливо нащупывая живое. Кто-то в ельничке тоненько вскрикнул.

— Есть, на-ко! — мужчина удовлетворенно крякнул. Еще одна очередь, и патроны у него кончились. В пару секунд человек в плаще сменил рожок.

— Черт!.. — я еще раз взглянул на умирающего мужичонку и, стараясь двигаться бесшумно, пополз назад. Тело сотрясало ознобом, в голове не осталось ни единой вразумительной мысли. Во всяком случае, теперь я понимал фронтовиков, уверявших, что лежать под пулями — скверное дело. Это было даже не ощущением, — какое там, на хрен, ощущение! Меня бил самый настоящий колотун.

То есть паники я пока не испытывал, но страх чувствовал вполне материальный. Подобно удаву он спеленал меня мерзлыми кольцами, мало-помалу стягивал петли, сковывая движения, выжимая из грудной клетки последний воздух. Мужчина в плаще оглянулся, но было поздно, — вскочив с четверенек, я юрким зверьком метнулся в кусты.

Это можно было назвать забегом на пределе. Руками, дипломатом и грудью я рассекал зеленое море, лицом сшибая встречных комаров, наматывая на себя случайную паутину. Я не выбирал направления, — просто стремился уйти как можно дальше от огненной круговерти за спиной.

Тем временем, перестрелка набирала обороты. Теперь уже лупили очередями и одиночными со всех сторон. Так мне, по крайней мере, казалось. Лес эхом отзывался на выстрелы, охал и ухал, умножая злой грохот. Один раз мне даже показалось, что рванул самый настоящий взрыв. Впрочем, почему показалось? Если люди не стесняются пускать в ход автоматы, отчего бы им не швырнуть парочку-другую гранат?…

Как бы то ни было, но мчался я действительно резво. В три минуты отмахал не меньше километра. Миновав широкую просеку, какое-то время брел, шумно переводя дыхание. Собравшись с силами, снова побежал.

Вскоре стрельба затихла, но это не слишком успокаивало. Возможно, даже наоборот — добавило неопределенности и тревоги. Теперь я не мог с уверенностью сказать, где остался неведомый враг, и не приближаюсь ли я к нему снова.

Гортань и легкие горели огнем, голову неприятно кружило. И все же должного чутья я не утерял. Еще не понимая толком, что именно улавливает мой слух, я замер на месте. Оглушенный собственным пульсом, не сразу сообразил, что это всего-навсего шум двигателя. Автомобиль промчался где-то совсем рядом, и, чуть скорректировав направление, я наконец-то выбрел к широкой магистрали.