Макс Сысоев - Странники

      — ТЫЦ-ТЫДЫЦ-ТЫДЫЦ-ТЫЦ-ТЫДЫЦ! — гремели в нашу честь цифровые фанфары из многоваттных колонок возле торговых центров, и мы с надменностью победителей рассекали мою ненаглядную толпу, хамили направо и налево, чинили безобразия, приставали к девушкам. Морозный воздух полнился дионисийским экстазом, характерным для предновогодней декады в частности и для воскресений в целом. Пьяные, как достославный президент, мы влачились, томимые духовной жаждою, через бедную извилинами разума и изгибами души пустыню этого застойного плебейского городишки под названием Москва.

      Быть может, любезный зритель, Вам, глядящему на мою нелепую жизнь иными глазами, из других эпох и пространств, подобное времяпрепровождение покажется малоэстетичным. Так что ж поделать? — для доступа к более изысканным удовольствиям люди шли по трупам, предавали и грабили целые народы. Я видел их, не таких, как мы: на Кутузовском проспекте в ту пору стояли их автомобили, дорогие и бесполезные, а рядом с автомобилями — они сами. Люди, на которых оставило отпечаток богатство. У них была не такая, как у нас, одежда, не такие, как у нас, лица. Изредка встречаясь с нами взглядом, они думали: «Ну и бы-ы-ыдло!..», — хотя всего пятнадцать лет назад они были такими же, как мы. Но они, богатые мужчины и женщины, не останавливались ни перед чем, чтоб не возвращаться к прежнему образу жизни, на дно жизненного омута, к таким, как у нас, незатейливым развлечениям. Ради своих удовольствий они могли безнаказанно убить любого из нас.

      Через сто лет богатых не будет. Сначала я этого не знал. Сначала я был трезв, отвратительно трезв. Валялся в своей помойной комнатке и, пялясь в потолок, думал, как бы разглядеть среди желтоватых потёков и серых пятен облупившейся побелки что-нибудь вроде подобия выхода. Краем глаза следил за монитором компьютера: там записывался лазерный диск.

      Потом хронический алкоголизм, подцепленный на одном из собраний творческого актива нашей шарашки, приступообразно обострился и заставил посмотреть на часы.

      17:06!

      17:06, а я до сих пор трезв и до отвращения полон ауторефлексии!

      «Ошибка записи диска, — появилось сообщение на экране монитора, и лоток дисковода выдвинулся. — Диск непригоден для дальнейшего использования. Вставьте другой диск».

      Изрыгнув проклятье, я швырнул лазерный диск в стену. Он отрикошетил в цветочный горшок.

      Сколько старого, пыльного барахла! В него сложно не попасть! Я стукнул кулаком по шкафу. На голову мне упала подставка с магнитофонными кассетами, прозрачная пластмасса разлетелась по паркету. Я пнул стул. Тот полетел в ровные ряды расставленных у батареи пустых бутылок из-под вина и нанёс их воинству значительный урон. Я взял учебник по культурологии и запустил им в люстру. Беззащитные хрустальные висюльки жалобно звякнули.

      Этого оказалось достаточно, чтоб поуспокоиться.

      В чём повинны хрустальные висюльки, благодаря которым включённая люстра отбрасывала на обои и мебель умиротворяющие спектральные отсветы, точь-в-точь осколки радуги? А научная литература повинна в чём? Ни в чём, конечно. Виноват я, я и только я. Да, сам виноват. Призрак мудрого английского мыслителя Арнольда Тойнби, угнездившийся в учебнике по культурологии, сказал бы мне, что любой культуре, будь это всё человечество, Европа, Россия или отдельная личность, история постоянно бросает вызовы. Вызовы бывают слабые, средние и сильные.  Слабый вызов незаметен, средний здоровой культурой легко отражается, а что касается сильного, то вот он может разрушить всё до основания. И подлость в том, заметил мудрый мыслитель Тойнби, что даже сильный вызов, как правило, подкрадывается незаметно. Ну а если он подкрался, то это личные проблемы исключительно самой культуры, а не учебников и не хрустальных висюлек.

      — Чем же всё кончится? — вопрошал я себя. — Почему ты думаешь, что плохо? Почему ты знаешь всё с самого начала? Ты пророк? Почему ты на что-то надеешься? Ты глупец?

      Не пугайтесь, любезный зритель, у меня в голове нет и никогда не было посторонних, с Тойнби я не разговариваю, а вышеприведённый фрагмент суть не более чем обычная для нашего повествования интеллектуальная зарисовка. Но, скажу я Вам, и без голосов всё очень-очень плохо.

      Время в двадцать первом веке сильно ускорилось. За окном ранний вечер качал рыжий неоновый фонарь, светивший прямо в комнату, вил из снежной крупы белых привидений, носившихся меж многоэтажных стен и кидавшихся с разбегу на стёкла. Абсолютное зло текло по улицам, тёмными волнами колыхалось у самого подоконника, журчало в водопроводных трубах, гудело в двигателе автомобиля, проезжавшего через двор. Если б не ускорившееся время, можно было бы решить, что это всего-навсего зимние тени от голых деревьев — так медленно и плавно проникало зло в человеческие города. Но меня не обманешь. Я только и жду, что насилие постучится в дверь, что голод вырвется из-под холёных белых лиц, умащённых кремами и гелями, что мытые и одетые люди, самые гуманные и человечные в истории, перестанут прикидываться. Они жаждут крови. Прекраснейшие из людей, тончайшие и хрупкие создания ненавидят, — и не знают, кого, за что и почему.

      Когда в душе находится действующая модель Преисподней (масштаб «1 : ∞»), превращающая каждую твою эмоцию в объект для собственных насмешек, когда в заднице прощупывается большое шило, а в голове, напротив, ничего не прощупывается, когда жить становится страшно, противно и неинтересно, потому что объективная действительность кажется нелепой, как самая неудачная из шуток, и опасной, словно генетически модифицированные яблоки с поперечными полосками, — что тут сказать? Психологи, например, говорят «кризис самоопределения», и я не спорю с ними. Эти тупые ишаки, эти учёные-в-дерьме-мочёные верно подметили: у меня и впрямь кризис, о-го-го какой, очень большой, его нужно срочно записать в книгу рекордов Гиннеса.

       На самом деле я не поэт, а обычный дегенерат. Оля, заглянув в комнату, так и сказала:

      — Ну и ну!.. — и поморщилась от специфического запаха, обычного для мест моего пребывания. В комнате воняло. Если Вы когда-нибудь нюхали разлагающиеся мозги, то без труда поймёте, о чём я.

      — А я что? — я ничего. Я ухожу уже.

      — Пьянствовать?

      — Ну а почему бы и не пьянствовать? В конце концов, умеренные возлияния во славу академии и профессуры — давняя студенческая традиция, корнями уходящая чуть ли не в античность. Было бы обидно, прервись она в...