А. Ш. - Концлагерь «Ромашка»

– Ты чего? – спросил он. – Я что-то не так сделал?

– Не трогай меня… здесь, – она ладонью провела по груди, – не надо.

– Ты уверена? Ладно, не буду.

Алиса улыбнулась:

– Время кончается. Наверное, уже без двадцати восемь.

Андрей посмотрел на Алису взглядом собаки, у которой отняли из – под носа миску с едой, когда она только начала есть. Сглотнув слюну, он пробормотал:

– Конечно. Сейчас я посмотрю, сколько времени.

На часах было семь сорок пять.

– Ой, мы уже опаздываем, – забеспокоилась Алиса. – Вдруг нас уже ищут.

– Да не бойся, не ищут. Слушай меня. Мы должны выйти из сквера по отдельности – сперва ты, потом, через несколько минут, я. Так никто не заметит, что мы были вместе.

– Ага, хорошо.

Алиса уже собралась уходить, но остановилась, потому что Андрей положил ей руку на плечо.

– Ты завтра придёшь? Обещаю, я буду хорошим мальчиком.

Она улыбнулась:

– Да, приду… Я, кажется, люблю тебя, Андрей.

Губы Олещука растянулись в широкой улыбке и он даже шумно задышал:

– Правда?

– Ещё не знаю. Но я такого не чувствовала раньше.

Сказав это, Алиса повернулась и, стараясь не встречаться с Андреем взглядом, почти выбежала из сквера.

Олещук стоял в сквере ещё минут пять и только огромным усилием воли заставлял себя не прыгать от радости. Эта девушка была прекрасна, как принцесса из сказки. Её глаза, её грудь, её волосы, её кожа – всё казалось Андрею идеальным. Он дал себе слово, что будет обладать ею и тихо шептал: «Я тоже люблю. Я тоже люблю тебя, моя потрясающая Алиса».

И был день, и день был прекрасен. После обеда над лагерем зарядил дождь, он лил до самой ночи – но такого праздничного и радостно журчащего дождя Алиса и Андрей не могли вспомнить за всю жизнь. Лес вдали стал из зелёного изумрудным, бежевые обои в комнатах и аудиториях казались жёлтыми и розовыми, борщ в тарелке имел вкус деликатеса, который подают на стол королям. А утро обещало быть ещё изумительнее.

Утром Андрей проснулся ещё до рассвета, чувствуя лёгкость во всём теле и желание совершить подвиг – он мог бы с лёгкостью пробежать десять километров и не устать. Больше часа он ходил взад – вперёд по комнате и не находил себе места, раздосадованно глядя на минутную стрелку, которая так медленно ползла в часах. В семь часов и одну минуту он самым первым выбежал из дома бойскаутов – так что удивлённый комендант даже поднял брови – и ринулся к скверу. Андрей почти обезумел от любви и желания, он был возбуждён – и по нему было видно, что он почти обезумел и возбуждён. Он хотел обладать Алисой, хотел её целовать, ощущать её тепло и дыхание, слышать её стоны и глядеть в молящие глаза. Он так страстно и отчаянно хотел Алису, что не мог и не хотел думать, что она в то же время может чувствовать нечто другое. Она должна, она обязана была ответить ему взаимностью, растаять в его объятиях, покориться и подчиниться.

Алиса пришла в скверик в четверть восьмого с застенчивой улыбкой, и Андрей тут же набросился на неё с объятиями, чуть ли не рыча и плача. Она даже испугалась такого напора.

– Что с тобой? Ты горячий. У тебя жар?

– Не знаю. Мне жарко, потому что я всё время думал о тебе. Я ужасно соскучился по тебе, Алиса.

– Но… ты плачешь? – она провела указательным пальцем по его мокрой щеке.

– Может быть.

Андрей снова начал обнимать и целовать Алису, и она снова, как накануне, почувствовала его руки на груди и ниже пояса. Это совсем не понравилось Алисе, и она начала вырываться. Андрей не пускал её, и тогда она пошла на крайний приём – сильно, как показывали на уроках самообороны для девочек, надавила ему пальцами в область печени.

Андрей вскрикнул:

– Ты что?!

– Прости, но я не могу так. Если мы будем продолжать, у нас будет ребёнок.

– А ты думаешь, у тебя и так его не будет? Годом раньше, годом позже – всё равно забеременеешь, – рассердился Андрей, опять пытаясь обхватить Алису за плечи.

– Я не хочу… – стараясь высвободиться, сказала она.

– Чего ты не хочешь? Меня?

– Не хочу, чтобы меня увезли отсюда в богадельню для мамаш или в монастырь. Ты же знаешь, с детьми здесь нельзя.

– Послушай, ты!.. Ты женщина, у тебя в этой стране одна дорога: найти мужчину и завести детей! Если не будешь со мной, тебя подберёт директор лагеря или такой же, как он, пятидесятилетний жирдяй, охочий до молодого мяса. И ты точно так же забеременеешь и уедешь отсюда в богадельню, да ещё, пожалуй, в Сибирь, чтобы не компрометировать приличных людей. А если даже не залетишь до восемнадцати лет, на воле выйдешь замуж за какого-нибудь клерка с лысиной и однушкой в трущобе. И ты это сделаешь, потому что некуда будет деваться. А теперь посмотри на меня – самый классный парень всего потока предлагает тебе свою любовь, половина девчонок за одну ночь со мной удавиться готовы, а ты ещё брезгуешь?!

Андрей рассвирепел и стал страшен. Алиса стала в ужасе пятиться от него, но ноги плохо слушались, потому что она была загипнотизирована жутким взглядом Андрея.

– Ты… ты сумасшедший. Не приближайся ко мне!

– Что? Что ты сказала? Повтори.

– Не приближайся ко мне! Я закричу!

Андрей, у которого перед глазами всё поплыло, протянул вперёд руки – то ли для того, чтобы схватить Алису и не дать ей закричать, то ли для того, чтобы задушить – но она увернулась и выбежала из сквера.

Он постоял, глядя ей вслед, в полном одурении, а потом присел на корточки. Мир опустел. Всё стало тусклым. Мертвенно – зелёного цвета трава, примятая его ногами, распрямлялась как в замедленной съёмке – одна травинка, вторая, третья. Небо, серое небо хмурилось и могло вот – вот разразиться дождём. Андрей поглядел на свои сильные руки, на идеальный пресс, которым всегда гордился, и мысль, что всё это оказалось не нужным тому единственному в мире человеку, которого он теперь любил, стала невыносимой. Он нащупал к кармане перочинный ножик, в своё время украденный из кабинета завхоза, и поднёс его к левой руке, затем передвинул его к запястью, затем чуть задумался… и трудным, медленным движением, точно борясь с кем – то невидимым, спрятал нож обратно. Какой – то тихий, неведомый голосок слева нашёптывал Андрею: «Режь», но он сумел его перебороть.

Распрямившись, Андрей встал и печально побрёл в сторону плаца. Бойскауты – бодрые или изображавшие бодрость – строились в шеренги, как это бывало каждое утро, и отпускали свои обычные дежурные шуточки по поводу холодной погоды, взорвавшегося накануне в кухне котла с кашей и какой – то популярной песни. Всё было, на первый взгляд, так же, как всегда, и всё-таки Андрей почувствовал перемену. Впервые за время жизни в лагере он ощутил жгучую ненависть к знакомым зданиям, порядкам, педагогам и, в особенности, к тем из них, кто преподавал и пропагандировал среди девушек, превращая прекрасных юных красавиц, созданных, по мнению Андрея, для любви и глубоких чувств, в подобие морских свинок, шарахающихся от ужаса при виде парня. Андрей думал, что это неправильно, несправедливо, издевательство – ему, всегда избалованному вниманием, редко приходилось так глубоко переживать эти чувства, которые большинству бойскаутов были знакомы гораздо лучше. Он поклялся отомстить.