Мария Артемьева - Темная сторона российской провинции
«Иди ты, Лешка», — пробормотала девушка.
Сердито сдула с лица белобрысую челку, топнула ногой и направилась по дороге, гулко цокая каблучками в ночной тишине.
Два часа ночи. Поселок спит. Ночной холод и сырость сменили ненадежное весеннее тепло. Модный короткий плащик на Анжелкиных плечах выполняет чисто декоративную роль и, конечно, по-настоящему не греет.
То ли дело — Лешкина кожаная куртка — теплая, просторная, размера XXL. Лешка всегда уступал свою куртку любимой девушке. Что ж… куртка отбыла вместе с Лешкой.
Чертовски холодно! Анжела невольно ускорила шаг, сбивая дыхание.
Половина фонарей вдоль улицы не горит. На растрескавшемся асфальте то и дело попадаются выбоины, забитые кирпичной крошкой и щебнем. Проваливаясь в трещины между камнями тонким высоким каблуком, как в ловушки, Анжелка рисковала вывихнуть где-нибудь ногу.
Налетел ветерок — и длинные космы берез, растущих вдоль улицы, ожили, затрепетали. Кроны их, клонясь друг к другу, зловеще перешептывались, будто замышляя что-то против одинокой путницы.
Железнодорожный переезд встретил Анжелу, злорадно подмигивая из темноты красным глазком. Трясясь от холода, девушка ступила на деревянные мостки через пути и побежала по ним, стуча каблуками сухо и дробно, пугаясь двойного отзвука, который давали подпрыгивающие, прогнувшиеся в нескольких местах доски.
Все время казалось: кто-то идет за ее спиной, совсем близко. Так, что звуки шагов преследователя почти сливаются с ее шагами. Вытянув руку, этот некто легко может поймать, дотянуться кончиками пальцев до затылка, шеи, волос. Вот-вот…
Миновав поднятый автоматический шлагбаум, Анжела перевела дыхание. Оказавшись снова на выщербленном дорожном полотне, она испытала облегчение — на кривом асфальте можно, конечно, вывихнуть ногу, но хотя бы звуки на нем не двоятся — не так жутко.
Главное теперь — идти быстрее. И не дрожать, а то ведь зубы так и стучат, того гляди — язык прикусишь…
Только миновав развилку за железнодорожным переездом, Анжела вдруг вспомнила, что неминуемо ждет ее впереди: окаянный Ванькин перекресток.
Она чуть не застонала вслух. Как можно было забыть? Ведь от этого места все жители поселка стараются держаться подальше. И не только ночью. Многие автомобилисты и днем его избегают. От греха, как говорится.
С тех пор как однажды какой-то пьяный ротозей сбил на этом месте пенсионерку насмерть — несчастья пошли одно за другим: то наезды на пешеходов, то машины столкнутся, и обязательно с жертвами… Катастрофа, а не перекресток. Нет его страшнее во всем городке.
А в тот год, когда обочина дороги украсилась и справа, и слева сразу двумя могильными крестами, уже и те, кто не склонен никакой мистике верить, — признали: дело и впрямь нечисто.
Проклятый перекресток прозвали «Ванькиным». Потому что похоронены здесь под крестами два Ивана — вернее, останки того немногого, что уцелело от обоих водителей при лобовом столкновении.
Причина той аварии так и осталась невыясненной: свидетелей мало, и рассказывали они все разное. Кто-то говорил, что водители были пьяны — вот и влетели на полной скорости друг в друга, не сумев разминуться на одной дороге. Другие утверждали, что на месте аварии, прямо перед машинами, видели какую-то старуху — мол, вылезла бабка под колеса в самый неподходящий момент.
Пытаясь ее объехать, водители и совершили роковую ошибку.
Но только на дороге-то никакой старухи не нашли, а свидетели, что упоминали о ней, доверия не особо заслуживали: один был всем известный алкаш и полубомж Веселкин, другой — пятидесятилетний мужик, недавно переживший инсульт, с кривым, на сторону, ртом и невнятной речью.
«Померещилось им», — посчитали в полиции и дело закрыли.
А могильные кресты двух Иванов встали по обе стороны перекрестка как знаки опасности, предвещая смерть каждому, кто ступал на эту дорогу.
Жители поселка шептались, что сбитая когда-то пенсионерка была на самом деле ведьмой. Ее призрак и мстит горожанам.
Вспомнив о призраке, Анжелка окончательно пала духом. Но делать нечего: половину пути она уже одолела. Не поворачивать же назад! Тем более что другой путь в четыре раза длиннее. Анжелка и без того утомилась: все ноги сбила, ковыляя по темноте на высоких каблуках. И к тому же замерзла.
Вот он, Ванькин перекресток, впереди. Вроде бы и не страшный он вовсе… Только два креста на обочине вытянули тени на дорогу — словно лапы чудовищ.
Девушка остановилась в нерешительности. Может, подождать? А вдруг повезет, и кто-то еще пойдет здесь?
Неподалеку, в рощице, пролегает тропинка — запоздавшие пассажиры электричек ходят по ней, когда летом приезжают на здешние дачи. Дачи отсюда близко.
Правда, летний сезон толком еще не начался…
Да и время давно за полночь. Уж какие тут дачники?
Анжела постояла, вглядываясь в темноту, отчего ей только жутче сделалось — будто она смотрела в темные глаза убийцы. Обернулась назад — вдруг все-таки найдется кто-то случайный в попутчики? Но на дороге никого не было. Только собака.
Крупный лохматый пес со вздыбленной на загривке шерстью появился бесшумно и словно бы ниоткуда. И теперь, расставив передние лапы, нюхал след метрах в двадцати от перепуганной Анжелки.
Почуяв ее взгляд, пес поднял голову.
Сердце Анжелки дрогнуло и затрепыхалось где-то в горле. Пес повернул голову вправо, потом влево, как делает человек, который хочет убедиться, что никто не помешает ему сделать то, что он хочет. Что свидетелей нет. Собачьи глаза сверкнули красным, и Анжела вдруг почувствовала, что не может вздохнуть: воздух весь куда-то пропал из груди.
«Собачка», — глупо подумала она. Не в силах говорить, она пыталась хотя бы мысленно задобрить зверя каким-то своим хорошим отношением. Животные, говорят, чувствуют эмоции…
«Это всего лишь собака», — подсказал разум, и Анжелка осторожно перевела дух. Медленно повернувшись спиной к псу, она сделала один деревянный шаг вперед. Медленно. Один. Еще один.
Ничего. Надо идти. Не показывая страха. В конце концов, собака ведь даже не рычала. Просто бездомное животное.
Походкой заржавевшего циркуля девушка добралась до середины перекрестка.
И здесь оглянулась. Лучше б она этого не делала!
Собака исчезла. На ее месте увидела Анжелка старуху — уродливую, с непомерно крупной, не по росту, головой. Вперив в девушку горящие глаза, бабка недобро ухмылялась и ковыляла, протягивая вперед руки.
Длинные костлявые пальцы шевелились, то ли кого-то подзывая, то ли что-то подтягивая к себе из ночного мрака, из пустоты.