Помещица - Алёна Цветкова

После первого прохода мастер остановил жатку. Он улыбался — мой искренний восторг ему явно понравился.

— Вижу, — Он скупо прищурился. — фрау барышня понимать… Эта машина хорошо. Она работать чисто.

— Да, — улыбнулась я ему в ответ. — Машина что надо.

Я повернулась к мужикам, замершим на краю поля:

— Степан, выбери, кто из вас будет учиться управлению жаткой. Или, может, сам хочешь этой махиной править?

Я была так уверена, что они тоже разделят моё восхищение, что не сразу поняла: мужикам жатка не понравилась.

— Да на кой ляд, барышня, нам эта «механизма»? — хмуро заявил Степан. — Один лязг и вонь. Как бы хлеб не спортить. Мы уж лучше по старинке… Косами.

— Косами, говоришь? — Я была с ним не согласна, но пока не знала, как убедить, насколько он не прав.

Неожиданно мне на помощь пришёл немец.

Мастер медленно вытер масляные пальцы о ветошь, не глядя на ворчащего Степана.

— Коса — это вчера, — сухо, почти без интонации обронил он. — Жатка — это завтра.

Он повернулся к Степану, и в его глазах промелькнула холодная гордость мастера.

— Ты говорить «вонь»? Я говорить «сила». Один этот механизма… — Он похлопал ладонью по крашеному борту «Джон Дира». — заменять десять твой косцов.

Степан поперхнулся воздухом от такой наглости. По толпе мужиков, стоявших за его спиной, прошёл недобрый гул.

— Десятерых?! Да ты, немчура, видать, перегрелся на солнышке! — Степан сплюнул в пыль. — Десять наших ребят твою телегу в два счёта обскачут!

— А давайте проверим, — тут же подхватила я. — Проведём соревнования. Жатка с несколькими женщинами, которые будут идти следом за ней и вязать снопы, против десятка самых шустрых мужиков и расторопных баб.

Мужики всё ещё хмурились, не желая ввязываться в спор. Но я знала, чем их подтолкнуть.

— Ведро пива поставлю, если победите, — улыбнулась. — А если проиграете, то ты, Степан, пойдёшь учиться жаткой править.

Слова про ведро пива сразу же изменили настроение. Мужики радостно загоготали и заулыбались. А вот мастер нахмурился. То ли не понял, то ли понял — и ему не понравилось…

Его густые брови сошлись у переносицы. Он перевёл взгляд с меня на довольных мужиков и медленно покачал головой.

— Фрау барышня… — Его голос прозвучал глухо и неодобрительно. — Это не есть хорошо. Спор — это есть грех и глупость. Зачем играть, когда надо работать?

Я подошла ближе, глядя мастеру прямо в глаза. Мой голос звучал тихо, но твёрдо, без тени усмешки:

— Послушайте. Для вас это — порядок, а для них — страшная «механизма». И если я сейчас не докажу им делом, что одна ваша жатка стоит десяти косарей, они будут ломать ее при каждой возможности. Шестерёнку выкинут, песка в масло подсыпят… Я сейчас не спаиваю своих же мужиков. Я воюю с их страхом. А на войне все средства хороши. Даже ведро пива.

Немец замер. Слово «война» и «страх» он понял. Он ещё раз посмотрел на Степана, который уже азартно размахивал руками, расставляя своих косцов, и его лицо чуть разгладилось.

— Страх? — эхом отозвался он. — Да. Страх — это есть большой проблем. Если это есть война за разум… Мы будем побеждать.

Для соревнований выбрали два одинаковых поля по соседству, чтобы потом никто не говорил, что соперники мошенничали.

Мужики азартно похохатывали, перекликаясь друг с другом и тыча кончиками кос в сторону спокойного и невозмутимого немца, который в сотый раз проверял свою «механизму». Степан расставил косцов вдоль кромки поля, взяв на себя первый и самый трудный проход.

— Все готовы?! — крикнула я громко.

Мужики радостно грянули своё «да!», заулюлюкали и засвистели.

Немец неодобрительно покосился на них, тяжело вздохнул и кивнул…

Если бы я не знала предмета спора, то сказала бы, что первые абсолютно уверены в своей победе, а второй — в поражении. Но я-то знала, что прогресс неумолим. И лучше не бежать от него, а сесть на самый гребень волны и лететь впереди всех.

Я подняла руку, набрала в грудь побольше воздуха и закричала:

— Начали!

И отпустила руку вниз, давая отмашку.

Надо отдать должное моим мужикам: крики и вопли стихли сразу. Степан взмахнул косой и мощным, но плавным движением скосил полосу шириной метра полтора. Он шёл, задавая темп:

— Вжух! Вжух! Вжух! — ровно и чётко, как метроном.

Через несколько шагов вступил второй косарь, подхватывая мелодию, потом третий, четвёртый… Зрелище выглядело прекрасным и завораживающим. Десять человек работали как одно целое. К тому времени, как десятый косарь вступил на полосу, Степан уже добрался до конца поля. И не стал ждать, когда остальные дойдут до края: вскинул косу на плечо и рванул назад, чтобы не терять время. Он даже точил лезвие прямо на ходу.

Немец же совсем не прибавил ходу по сравнению с пробным проходом. Он так же не спеша правил лошадьми, безмятежно глядя вдаль и размышляя о чём-то своём. Его, казалось, не трогало, что мужики легко вырвались вперёд…

А вот я забеспокоилась. Если так дальше пойдёт, то «Джон Дир» проиграет почти всухую! Мужики скосят поле быстрее, чем жатка дойдёт до середины.

Но потом я стала замечать кое-что другое. За жаткой бабы шли, смеясь и подшучивая. Они подхватывали выпадавшие из жатки пучки и легко связывали из них ровные и аккуратные снопы. Они не торопились, не шумели, не спорили. Каждая из них чётко знала свою очередь, и со стороны их работа выглядела довольно свободной, без напряжения.

А вот у косарей ситуация была совершенно другой. Когда Степан прошёл первый проход, на поле высыпала толпа женщин, детей и стариков. Несколько человек разгребали валки, сложенные косарями, граблями, выправляя направление стеблей. Большая часть помощниц брала снопы, отделяя пучки от непрерывного валка, и связывала снопы. Оставшиеся — чаще всего это были старики и дети — таскали снопы, расставляя их кучками по пять-шесть штук.

У каждой женщины было своё представление об идеальной толщине снопа, и то тут, то там вспыхивали споры о том, что товарки ленятся и вяжут слишком тощие снопы, которые