Шеф с системой. Передел - Тимофей Афаэль

близнецов у дверей, чьё левое предплечье было перетянуто свежей, набрякшей красным тряпицей. — Братья в казённый березняк за гать ходили, дерево под клинья рубить. Наткнулись в ельнике на соглядатая — лежал во мху под выворотнем, на двор мой смотрел. Хотели взять живьём, а он молча полоснул ножом снизу, вывернулся из плаща и ушёл по кочкам в трясину. У сухой гривы за топью кузнецы следы коней видели.

Он полез свободной рукой за пазуху и бросил на деревянную крышку пустой кадки клок тёмного дорожного сукна и короткую, толстую стрелу с гранёным наконечником.

— Вот, в кустах у лёжки выронил. Нанял твой Коршун стрелков на стороне, боярин. Чтоб наверняка меня прихлопнуть.

Лыков подошёл на шаг, вытянул шею, разглядывая железо на бочке, и неуверенно покачал головой:

— Да откуда у Коршуна такие стрелки? У него вся ватага — беглые да мясники уездные с рогатинами и кистенями. Гордей Силыч за лишний алтын удавится, стал бы он наёмным людям серебро платить, когда у него двадцать своих лбов на кормлении сидят!

Демьян молча протянул руку, взял с крышки арбалетный болт и повертел его перед глазами против косого закатного луча.

Трёхгранная бронебойная головка воронёной стали, точёное древко старого ясеня, вощёное оперение. В прошлой, столичной жизни Демьяну доводилось видеть такие игрушки у серьёзных людей, которые решали земельные споры между большими родами в тёмных переулках.

— Мальчик прав, — сказал Волконский негромко, и из его голоса исчезла всякая леность. — Коршун тут ни при чём. У твоего уездного стервятника пупок развяжется таких людей нанимать. Это привозная снасть, штучная. Люди, которые ходят с такими болтами, стоят по полсотни серебром за голову и за кадки с льняным маслом в болоте не лежат.

Самозванец нахмурился, переводя настороженный взгляд с болта на лицо столичного гостя:

— Если не Коршун — то кто? У меня на мельнице, кроме масла да пеньки, брать нечего. Кому я ещё в этой глуши сдался?

Демьян не ответил сразу. Он поднял с кадки оторванный клок плаща, пощупал пальцами плотное нездешнее сукно, посмотрел на мелкую косую строчку по краю — и в памяти у него сама собой всплыла вчерашняя картина. Душное кружало на развилке, запах мокрой овчины, кружка пойла со вкусом попоны. И тёмный стол в углу.

— А ты вспомни, каким именем ты на каждом перекрёстке подписываешься, — медленно произнёс Демьян. — Вчера вечером я сидел в кружале на развилке, за полдня пути отсюда. Мужики за соседним столом весь вечер во все глотки орали про то, что в Сухой Воложе объявился сам боярин Александр Веверин. Нахваливали твои доски с цифрами, рассказывали, как твои немые спустили с лестницы людей Коршуна, и поминали, как недавно под Одоевским на Веверина приходило целое войско наёмной стали.

Рыжий замер.

— Слыхал я эту байку, — сказал он. — В кабаках болтали, что он их всех там в землю и положил.

— Тех, может, и положил, — Демьян бросил лоскут обратно на кадку. — Только вчера в том самом кружале, в тёмном углу, сидели трое проезжих в точно таких же плащах, как этот клок. Рожи битые, военные, за весь вечер ни глотка не сделали. Выговор у всех троих был южный, мягкий, а до южных рубежей отсюда три недели скакать. И каждый раз, когда за соседним столом гремело имя «Веверин», все три рожи делали стойку, как гончие псы на зайца.

В давильне повисла мёртвая тишина. Было видно, как у самозванца под крашеными висками медленно бледнеют скулы — он складывал в уме вчерашний кабак, южный говор, дорогую бронебойную сталь и лазутчика за собственным болотом.

— То ли не всех Александр Владимирович под Одоевским уложил и недобитки уползли на север, то ли заказчики не успокоились и прислали за его головой новую стаю, — подвёл итог Демьян. — Нам с тобой это без разницы. Важно то, что они шли на громкое имя и нашли его здесь, в Сухой Воложе. Разбираться, крашеный ты Веверин или настоящий, никто из них не станет — сперва прошьют вот этим болтом через окно, отрежут башку и увезут в мешке за рубеж, а уж там пусть заказчик сличает приметы.

Наверху, на тёмных полатях под крышей, кто-то шумно и прерывисто икнул:

— Господи, твоя воля… Климушка, я ж тебе говорил — чужую смерть на себя надели!

— Цыц там, на насесте, — не поднимая головы, прикрикнул рыжий, но голос у него самого сел. — Выходит, за болотом у меня наёмные душегубы по веверинскую душу сидят, а по тракту завтра к вечеру Лютый с двадцатью топорами прискачет?

— И это ещё не все гости, — охотно добавил Демьян. — Вчера в том же кружале следом за этими южанами шёл ещё один любопытный человечек. Тихий такой, жилистый, в сером дорожном платье — из тех, кого в толпе в упор не заметишь. Купил у стойки краюху хлеба, одним взглядом срисовал троицу в углу и вышел во двор. Кто он таков — ручаться не стану, но повадка знакомая, приказная. Так что за твоими южными волками по следу идёт ещё и чей-то тихий поводырь.

У молодого Лыкова ноги сами собой подогнулись, и он привалился плечом к притолоке запертых ворот:

— Господин Волконский… да как же это⁈ Нас же тут с двух сторон в щепу разнесут! У вас трое дружинников у озера, со мной трое мужиков с рогатинами, да здесь двое кузнецов… Нам ни от тех, ни от других не отбиться!

— В лоб — не отбиться, — легко согласился Демьян и посмотрел в упор на хозяина давильни. — Ну что, самозванец? Убедился, что в бочку со жмыхом меня сажать невыгодно? Либо мы сейчас складываем железо и думаем в две головы, как вывернуться из этой удавки, либо завтра к ночи твоя маслобойня будет догорать, а мы все будем висеть вдоль дороги. Решай, минута твоя вышла.

Рыжий смотрел на него ещё секунды две. Потом шумно выдохнул, опустил шкворень к сапогу и коротко свистнул вверх:

— Филат! Опусти самострел, не ровён час палец сорвётся.

На полатях с облегчённым кряхтением завозился стрелок, спускающий тетиву, а немые близнецы молча сняли железный брус со скоб и распахнули дубовые створки. В полутёмную давильню ворвался сырой вечерний воздух с запахом речной тины и остывающего пара.

— В контору пойдёмте, — рыжий бросил шкворень в деревянный ящик у пресса и махнул