Право Крови - Димитриос Пур

К воротам я так и не пошел, а обошел дом задами и просидел до серого света на лестнице черного хода, слушая, как наверху у Пестовых спускают воду и кашляет опекун. Утром внедорожника у ворот уже не стояло, только мокрое пятно там, где всю ночь капало с глушителя, и по этому пятну я понял, что ждать они умеют лучше меня. Долго ли они намерены были так стоять и чего дожидались под самыми окнами? Сервант с материными бумагами Аркадий Ильич держал в большой комнате, за стеклом с птичками, и замочек в нем открывался ногтем, если поддеть сбоку и не спешить.

Коробку из-под зимних сапог я вытянул на ковер и разложил по стопкам все, что там слежалось за двенадцать лет: полис, справка о смерти, выписка из клиники на Плющихе с лиловым штампом и подписью от руки. Криво шла подпись, буквы валились одна на другую, но фамилия читалась целиком.

Е. Л. Гордеев.

Ну и что мне было с этим делать? Ничего умного, кроме того, что делает всякий в нынешнем веке: я вбил фамилию в поиск, потом в приложение с врачами, и нашлось лицо — старик в бежевом свитере, эфирная диагностика, частный прием, Плющиха, и рядом кнопка «записаться». Свободное окно стояло на утро, а прием съедал треть того, что лежало на карте. Много ли это — треть карты, когда все прочее у тебя уже отобрали и остатка все равно не хватит ни на что путное?

— Ты в моем серванте роешься, — проговорила Вера Пестова от двери.

Стояла она в халате, с телефоном в опущенной руке, и смотрела не на меня, а на разложенные по ковру стопки. Молча присела, сгребла бумаги в коробку, не разбирая, и выписку из моих пальцев вынула двумя пальцами за угол, как вынимают у ребенка нож.

— Это материно, — сказал я.

— Это в доме лежало, Ярослав.

— Тетя Вера…

— Ты руки помой, — уронила она и понесла коробку в спальню.

За дверью щелкнул шпингалет, и я услышал, как она набирает номер и говорит вполголоса, быстро, тем самым тоном, каким докладывают, а не жалуются. И кому это докладывают в такой час, если не тем, кто всю ночь простоял под окнами и умеет ждать? Стоял я посреди комнаты, и лопатка под рубахой тянула ровно, как тянет натянутая леска. Выписку я успел сфотографировать раньше, чем ее отобрали, и этим единственным и кончилось мое утро в этом доме.

До Плющихи ехал я на метро, и напротив села девица с клановой заколкой.

«Не пялься, — обронил Ярополк изнутри. — Ручеек, да и тот заемный. А старику ты за что платишь? За мои же вчерашние слова: печать родовая, родовую берет одна кровь рода, а чужая рука ее только затягивает».

— Ты голос у меня в башке, а он человек с прибором и мать мою вел, — выговорил я про себя. — Мне надо снаружи.

«Ну и езжай, купец», — уронил он, и до Плющихи я больше слова из него не выпросил.

Кабинет оказался в старом доме с лепниной, на втором этаже, за дверью с табличкой из матового стекла. Внутри было тесно: кушетка, стол, два прибора на стойке, и все это в комнате с высоченным потолком и с камином, заложенным кирпичом. Сам Гордеев поднялся мне навстречу, и я увидел, что он ниже, чем на фотографии, и старше.

— Чернышев, — произнес он наконец, не спросив.

— В карточке другое написано.

— В карточке у меня написано «Ярослав Пестов», по опекуну, — старик обошел стол и остановился близко, разглядывая мой лоб и переносицу. — А Чернышева я вижу и без карточки. Я твою мать вел, парень. И до нее весь ваш дом вел, покуда дом был.

Сесть я не сел, а взялся за спинку стула, потому что пол под ногами качнулся вбок.

— Так вы знали…

— Знал, — Гордеев вернулся за стол и щелкнул кнопкой на стойке. — Прежде чем ты начнешь надеяться, слушай главное. Статус твой я не вижу. Никто не видит — ни я, ни прибор, ни князь. Что там у тебя внутри написано, знаешь только ты, и врать себе про это будешь тоже только ты. Понял?

— Понял.

— Вот и славно. Рубаху наверх, спиной ко мне.

Сканер был похож на утюг, серый, с проводом в планшет, и вел им старик медленно, вдоль хребта, дважды по одному месту. Ровно, на одной ноте, гудел прибор, а кожу под лопаткой сперва холодило, потом резануло, будто под ней провернулась леска, и я стиснул край кушетки.

— Терпи, не помрешь, — буркнул Гордеев. — Гляди сюда.

На планшете лежала серая спина, а на ней светился рисунок: не пятно, а плетение, кольцами внутрь, с узлом в середине. Гордеев вел пальцем по кольцам и говорил ровно, как читают ценник.

— Печать. Не порча, не проклятье — работа, работа старая, в семь заходов. Замок, а не запрет, и стоит он в обе стороны: наружу твое не выпускает вовсе, а внутрь пропускает щелью, по мерке. Вот тут — что под ней.

— И что под ней?

— В том и штука, что не пусто, — старик поднял на меня глаза. — Обычно под такой печатью пустота, ребенка запирают впрок. А у тебя плотно, спрессованного под узлом много. Прибор говорит два слова — «плотно» да «узко», и узко это про горло: щель мерится не силой, а ступенью, сколько ступень держит, столько и пройдет.

— Снять можете?

— Нет.

— Я заплатил.

— Ты заплатил за то, чтоб я посмотрел и сказал правду, а правда невыгодная, — Гордеев отложил сканер и вытер руки салфеткой. — Родовую печать берет только кровь рода, парень. Чужая рука ее не берет вовсе, а тянет за собой, как узел на леске. Хочешь покажу?

Кивнул я раньше, чем подумал, и это была моя вторая глупость за утро.

Старик положил ладонь мне между лопаток, и с ладони пошло тепло, тихое, докторское, и дошло оно до узла и там встало. Потом узел дернуло внутрь, разом, будто кто-то в глубине груди подтянул шнуровку на две дырки, и в глазах у меня стало бело, а горло сдавило так, что я хлебнул воздух ртом, как из-под воды.

— Все, все, — Гордеев убрал руку. — Дыши. Видишь? Стало хуже, чем было. Я делал вполсилы и с умыслом остановиться, а другой бы дожал и порвал тебе