Император Пограничья 33 - Евгений И. Астахов
— Проход! — рявкнул я.
Гаврила, Евсей и Ярослав уже бежали туда, и пулемёт «Трещотка» прыгал у Гаврилы на плече.
В чистом поле сотни тварей смяли бы троих за минуту, но и в проходе я не оставил бы их одних. Принуждением стихий, которым давно не пользовался, я свил элементаля в два человеческих роста, сплошь из лезвий и шипов. Он встал в горловине первым, а гвардейцам оставалось бить из-за его спины. Трухляки осмысленно двигались в заданном направлении, огибая препятствия, и стена сгоняла их в один узкий проход. Там они упрутся в элементаля и собьются в толпу под пулемётом. Значит, проход удержат, а у меня освободятся руки для одержимого. Со стороны изб стена не требовалась. Колонну враг держал подальше от своих тварей, потому что кровь и крик среди людей сорвали бы ему обряд, и пускать Бездушных сквозь деревню он не станет.
До черты женщине, шедшей первой, оставалось шагов пять. О стене поперёк дороги я подумал ещё в вертолёте, но сделал другое: землю под людьми превратил в вязкую глину, не тронув лишь полосу у вешек. Увязнув в этой каше по колено, люди выдирали ноги с чмоканьем, медленно, через силу. Глина держала всех одинаково, поэтому никто не мог нагнать идущего впереди, и давки не случилось. Колонна поползла. На каждый шаг женщина у черты тратила теперь с полминуты.
Отойдя от рамы шагов на сорок, Минаев и солдат брели к стене, за которой ждали твари. Пустые шли к Бездушным, а те обращают всякое тело, до которого дотянутся. Я положил обоим поперёк спины по железной полосе, созданной из чистой энергии. Каждая вдавила одного из них в траву и ушла концами в грунт. Ни тот ни другой не дёрнулся, только они ещё долго перебирали ногами.
В проходе загрохотал пулемёт: Стриги домчались до стены первыми. Сверху ему отозвался вертолёт. Ствол в проёме двери забился, выплёвывая пламя, и на поле посыпались стреляные гильзы, звонко щёлкая о камень стены. Летуны пошли на шум винта, и первые очереди Хоакин пустил в молоко.
Сова опустила меня в стороне от колонны и ушла к проходу, а я рванул к раме. На бегу я положил людей на землю: из грунта под колонной вынырнули металлические полосы и легли каждому поперёк груди и колен, а раму я обнёс глухой каменной стеной в два человеческих роста. Ремезов даже не обернулся. Янтарный свет плеснул из спирали вдоль колонны, полосы лопнули, как гнилые нитки, стена вокруг рамы осела грудой песка, и люди, выбравшись из-под обломков, снова побрели к черте. Когда до рамы оставалось шагов двадцать, землемер заговорил.
Голос остался стариковским, сухим, только звучал теперь громко, перекрывая стрельбу. Каждое слово враг ронял отдельно, с расстановкой, как на приёме, где говорящего не перебивают.
На миг за плечом культиста, в янтарном тумане рамы, проступила высокая фигура в жёлтых лохмотьях. Вместо лица у неё белела гладкая бледная маска. Туман тут же сомкнулся, и фигура пропала.
— Ты ступил в мои владения без поклона, Хродрик, — изрёк он ртом Ремезова. — Сегодня я милостив и прощаю тебя. Мои подданные идут ко двору, в Каркозу. Наблюдай и не вмешивайся.
Землю здесь вообще-то считали моей, и прощения за то, что я по ней хожу, мне ещё никто не предлагал.
Каркозу он назвал сам. Тысячу лет назад культ выводил это слово над каждым входом в капище, и ни один пленный так и не объяснил, что оно значит. То же слово Стрельцы нашли на стенах камеры в Глухарях, а теперь его произнёс хозяин. Моя догадка подтвердилась: Каркоза принадлежала ему, там скрывался его престол.
— Сейчас врата узки, — вещал он, и янтарные линии под кожей землемера разгорались на каждом слове. — Когда завеса достаточно истончится, они распахнутся, и тогда я выйду к ждущим меня, а ждущие войдут ко мне. Мои верные слуги уже носят мой знак, и в ваших городах их больше, чем ты думаешь. Ты громил мои капища, Хродрик. Жёг моих жрецов и рубил их над алтарями. Преклони колени перед своим Королём.
— Нет, — отрезал я. — Хочешь поклона, выходи сам, а не прячься в старике, как слизняк. Там и посмотрим, кто перед кем встанет на колени.
Отказ враг слышал от меня не впервые: в Стокгольме, предложив мне через Кощея попросить за сына конунга, он получил тот же ответ.
Культ добивался постоянного портала, двери, остающейся открытой навсегда. Деревенских окон Тому-кто-за-Гранью не хватало: чтобы прийти к нам самому, ему требовалась именно такая дверь.
В первой жизни, в нижнем зале главного капища, умирающий жрец прохрипел мне: «Королю нужен достойный генерал, и он выбрал тебя». Тогда я принял его слова за предсмертный бред. Теперь сам Король требовал, чтобы я встал перед ним на колени, то есть пошёл к нему на службу: жрец сказал правду. А в Посаде Голос уверял меня, что ничего не хочет и что желания — слабость людей. Король же хотел многого, в том числе и моей покорности. Одно с другим не сходилось, и я решил проверить его память.
— В Гавриловом Посаде я поклялся тебе Всеотцом, — процедил я. — Я найду путь в твой мир и приду к тебе. И прежде чем я отрежу тебе голову, ты узнаешь, что такое страх.
Лицо землемера дёрнулось, будто его ударили. Янтарные линии вспыхнули разом, до белизны.
— Страх? — взревел он, и ровный голос впервые сорвался. — Ты грозишь мне? Своему Королю? Тысячи ползали у подножия моего трона, и ни один не посмел сказать мне такого. Ты будешь умирать долго, Хродрик, и каждый миг жалеть об этих словах.
В Посаде на эту клятву мне ответили смехом: тот, кто скрывался во тьме, страха не знал, зато мою ярость назвал восхитительной, почти как тогда, тысячу лет назад. «Наша память хранит всё, что мы наблюдали», — говорил мне Кощей под Угрюмом. Король же, будто впервые слыша клятву, гневался на меня, как государь на дерзкого холопа. Значит, сейчас со мной говорил не тот, кто стоял за тьмой в посадском подвале. Кто он такой, я решил выяснить позже: разбирать родословную врага посреди боя я не мог себе позволить.
Противник ударил первым.
Перелившись через черту, свет чужого неба потёк по полю, тусклый, мутно-янтарный. Там, где он ложился на землю, трава седела от инея