Император Пограничья 31 - Евгений И. Астахов

Иона Авдеевич повернулся к Платонову.

— Степь едва не собралась в кулак, Великий князь, — в голосе его прозвучала насмешка. — Разбираться с ней пришлось мне.

— Верно, — сухо отозвался Платонов.

— Звал её не ты, и платил за их клинки тоже не ты. И всё же за последствия своего похода ты отвечаешь сам.

— Больше некому, — ответил Великий князь и с места не сдвинулся. — Значит, и за всё, к чему она привела, отвечать мне. Я это принимаю, и оправдываться не стану.

Старик вслушивался в его сердцебиение.

Всю жизнь он разговаривал с людьми, чьи сердца при его появлении начинали бешено колотиться. Этот частый сбивчивый стук мешал ему говорить с ними на равных: слушая такое сердце, поневоле смотришь на человека сверху вниз. Сердце Платонова билось ровно с той самой минуты, как птица опустилась поперёк дороги. Впервые за долгое время Дондуков встретил человека, который его не боялся.

— У тебя сердце не частит, — уронил он. — Давно я такого не слышал.

Платонов промолчал.

— Кто будет управлять Астраханью? — спросил старик.

— Я.

— А после твоей смерти?

— Мой сын.

Иона Авдеевич промолчал и отвернулся к пустой дороге. С первого вопроса он проверял князя, не объясняя ему цели разговора. Старик искал, кому поручить защиту границы, и на родню в Омске не рассчитывал: внуки получат всё готовым и степь не удержат ни именем, ни силой. Подойти мог тот, кто сейчас закреплялся на Каспии и уходить оттуда не думал.

Платонов перехватил инициативу.

— Раз уж вы проделали такой путь ради этой беседы, я задам вопрос, который иначе задать будет некому. Наши земли не граничат. Пока что, — подоплёка в словах мальчишки звучала ясно, и Дондуков усмехнулся. — Как выглядит испытание на ранг Грандмагистра?

Абулхаир повернул голову. До сих пор он стоял неподвижно, а на этом вопросе ожил.

— Вспомни свои прежние испытания, князь, — ответил Дондуков. — Каждое стирает одну границу, и восстановить её уже нельзя. Мастер убирает границу между собой и стихией, для чего погружается в неё. Магистр убирает её между тем, что о себе знает, и тем, чего не знает. Архимагистр распространяет себя за пределы тела и подчиняет землю вокруг своим доменом. Подумай, какая остаётся.

Он внимательно глянул на Платонова своими тёмными, как ночь, глазами.

— Что там у тебя, князь?.. А, камень и металл. Ты уже лежал в яме, мальчик, и сумел из неё вылезти. Разница только в размере ямы. Больше о том спрашивать меня не трудись: путь к своему испытанию и своей силе каждый находит сам.

Старику понравилось и то, чего князь не сделал раньше: не попятился, когда птица легла поперёк дороги, и не стал перекладывать вину на Вадбольского, когда счёт предъявили ему. Победу Платонова над Абсолютом Дондуков со случайной удачей больше не связывал.

— Дожить до такого разговора мне помогло не то, что обо мне говорят, — сказал Грандмагистр внезапно. — Судачат, будто я держусь только на артефактах. Пусть брешут, разубеждать я никого не стану. Жизнь мне продлевает гемомантия: вот уже сорок лет я очищаю кровь от того, что старое тело больше не способно вывести само, и не могу прерваться ни на сутки. К силе это отношения не имеет вовсе, это плата за лишние годы, и берёт её с меня мой дар, а не ранг.

Он помолчал.

— Ранг берёт иную плату, и вот об этом тебе стоит знать. Я чувствую каждую смерть на границе и каждые роды в деревне за триста километров, и наяву это не прекращается ни на час. Спячкой в высшем свете называют оцепенение, в которое я сам себя погружаю, чтобы хоть на время перестать всё это слышать. Подумай, нужна ли тебе такая ноша.

Платонов не ответил, и сердце у него в первый раз за разговор забилось неровно.

Старик услышал перемену в пульсе и понял, что предупреждение подействовало.

— Вот об этом и покумекай, — ворчливо закончил Дондуков. — Важно не то, что сможешь. Важно то, кем после этого станешь.

Он взглянул на голову у ног хана, затем на город и счёл своё дело законченным.

Через минуту Грандмагистр собрал из крови новую птицу, поднялся ей на спину и взлетел.

После второго разгрома страх перед ним должен был удерживать степь дольше, чем после первого. Теперь об этом расскажут и беглецы с Иртыша, и люди Абулхаира. Сам Дондуков до следующего похода Орды уже не доживёт, а значит, границе понадобится другой защитник.

Ради этого сюда и стоило прилетать.

Абулхаир-хан сидел у костра один и размышлял.

Убитых — тысячи, и тела сотен из них пришлось выпрашивать и вывозить с чужого берега, а договариваться об их возвращении он ходил к тому, с кем пришёл воевать. Раненых ещё больше, и многие из них уже не встанут. Потеряны кони, потерян Тогум, глава рода Адай, и ещё двое Магистров. А вторая половина платы так и не получена.

С самого начала хан считал убитых, а не дни. Он знал, сколько магов может потерять, чтобы оставшихся хватило жузу для отражения следующей Волны, и не имел права перейти эту черту, что бы ни ждало Астрахань. Потому и задумал малую войну с ночными налётами на обозы и пути подвоза: такие удары можно было наносить небольшими силами и с малыми потерями.

Вчера появился и срок, которого хан себе не назначал. Пока он воевал в дельте, Средний жуз едва не вырезал семьи его людей и его собственную. Дондуков остановил нападение, но близкие по-прежнему оставались без защиты. За их спасение Абулхаир оказался у старика в кровном долгу и теперь обязан был вернуться, чтобы защищать их самому. Каждый лишний день в дельте ему потом поставят в вину. Просить отсрочки было уже не у кого…

Эти требования противоречили друг другу: чтобы сберечь магов, хан собирался изматывать противника постепенно, а долг крови требовал закончить войну как можно скорее. Малая война отнимала слишком много времени, и от собственного плана приходилось отказываться.

Да что там говорить, после смерти Вадбольского продолжать войну стало в принципе невозможно. Астраханские части больше не выступят против