Маг-целитель в... обычном мире?! #2 - Даниэль Волков

Я отложил телефон и минуту сидел, уставившись в темноту над столом. Первую свою догадку надо было довести до конца аккуратно.

Оружием эту штуку язык назвать не поворачивался.

Оружие я знаю: оно продолжает руку, ему нужен замах, поставленный корпус и лет десять, прежде чем начнёт слушаться. Меч и копьё видно за версту, да и боевую мозоли над чужой ладонью я успел бы заметить и уйти, как уходил не раз там, в прошлой жизни.

А здесь в железную трубку кладут маленькую управляемую катастрофу. Бьют по капсюлю, порошок вспыхивает, и его давлением из трубки выплёвывает кусок свинца быстрее звука. Ни замаха, ни года учёбы. Хватало одного нажатия.

Я перебрал всё, что видел за четыре войны, и не нашёл, к чему это приложить. У нас разогнать железку так, чтобы она прошила человека насквозь, мог боевик средней руки, и нужны ему были на это годы школы да полный резерв. Здесь то же самое делала горсть пороха в медном стаканчике, а на картинке такие же лежали в коробке по полсотни штук…

Аналогии не было, и грызло это меня, честно говоря, сильнее плеча.

Телефон к тому времени просел до красной полоски. Я нашарил за столом провод, воткнул и сидел дальше уже на привязи, полубоком к розетке, отчего левое плечо затекло вдвое быстрее. Труба под потолком стукнула и загудела, по коридору прошлёпали в тапках до умывалки и обратно, хлопнула дверь. Общага жила своей ночью и знать не знала, чем я тут занят.

Потом я взялся считать заново, только счёт вышел поганый.

Того парня я успел прочитать ещё до выстрела: мышц нет вовсе, печень посажена, обезвожен, руки трясутся, вторые сутки ломки. Пуда три живого веса, и изрядная доля их приходилась на куртку. В прежней жизни таких я укладывал на землю голой ладонью, не сбивая шага, и даже не запоминал лиц.

И этот человек, державший железку так, будто первый раз её увидел, трясущийся так, что не попал бы и в забор, с полутора шагов едва меня не положил.

Два столетия школы и четыре войны за спиной, тело, которое я строил по ночам, ложка за ложкой, торгуясь за банки на рынке. Всё это обнулялось движением чужого пальца. Обладатель пальца при этом даже не знал, что делает…

Руку с пулей я поднёс к экрану, повертел в свете. Мятый огрызок величиной с фалангу мизинца, весом с монету. Ни вязи на боку, ни хотя бы приличной ковки, дрянь, отлитая в форму сотнями. И эта дрянь сегодня чуть не выиграла у меня всё.

Под утро, когда окно из чёрного стало серым, по карнизу снаружи протопал рыжий, уселся напротив стекла и уставился на меня в упор. Рано, приятель… кормёжка через час. Пока он держал осаду за стеклом, я добрался и до последнего своего открытия за эту ночь. В груди к тому часу набралось процента четыре, честно выеденных ложкой из банки, а на фоне прочитанного смотрелись они особенно жалко.

Читал я уже подряд, перескакивая по ссылкам, и наткнулся на простую фразу в проходной статье: пистолет — оружие вспомогательное, ближнего боя, последний шанс. Его берут, когда основное потеряно.

Вспомогательное.

То есть я всю ночь разбирался в устройстве той вещи, которую здесь держат за самую мелкую из всего, что стреляет, за нижнюю ступень?

Дальше по списку шло длинноствольное, из которого такую же дырку делают с трёхсот шагов, лёжа, спокойно, с упором в плечо. За ним то, что сыплет эти дырки горстями, покуда не отпустишь палец, по десятку в секунду. Потом начиналось несуразное. Машины, которые бьют туда, где человека не разглядеть и в подзорную трубу, а стрелок и сам не видит, во что попал, и узнаёт об этом по бумаге. А в самом низу страницы оружие у них ещё и летало…

И вот тут меня взяло холодом изнутри, хотя батарея под боком шпарила исправно.

Меня сегодня чуть не убили самым дешёвым, что есть у этого мира, тем, что суют в руки последним, когда всё остальное потеряно. И держал эту штуку человек, который не умел ею пользоваться…

За стеклом посветлело до грязно-белого, и на подоконнике проступили банки и подвязанные пучки трав, вся моя мастерская. Дима во сне подтянул одеяло выше.

Я сидел на полу, катал пулю в пальцах и молчал.

Под утро я всё-таки переполз с пола на кровать. Плечо проверил уже там, с закрытыми глазами. Кожа гладкая, под ней всё сошлось ровно, без узлов и натяжения, а шов я и сам нащупал не с первого раза. Для работы, сделанной в темноте у гаражной стены, вслепую и на последних процентах, вышло прилично. Хвалить себя, правда, не тянуло. Стоило заглянуть глубже, и там гуляла звонкая пустота, четыре процента с сотыми, и те натекли за ночь с мёда. Пальцы стыли, будто я всю ночь проспал, сунув руки в сугроб.

Голова была чугунная, а в левом ухе так и стоял вчерашний звон, ровно, на одной ноте. Слышать я слышал, и на том спасибо. Полночи мне казалось, что звон останется со мной насовсем.

Кое-как разлепив глаза, я нашёл взглядом окно, где ещё горел фонарь, а в его конусе стояла серая муть, почти ночная. Восемь утра, декабрь, тут вообще светает очень поздно, причем свет приходит когда захочет.

Толком я так и не заснул. В голове с ночи ворочался один вопрос. Плечо к нему отношения не имело. Сколько таких железок у людей на руках и часто ли из них стреляют? Мне требовалась цифра, по которой считают риск, а рассуждений я и сам нагорожу сколько угодно.

— Бро-о… — донеслось с соседней кровати. — Ты ложился вообще?

— Ложился.

— Ну-у… врё-ошь.

Дима перевернулся на другой бок, поскрёб щёку и сообщил потолку, что в среду у него пересдача по химии, а значит, сегодня он учит весь день, начиная где-то с обеда, ну или ближе к вечеру, потому что с утра голова у него не варит принципиально, как он мне однажды сам пояснял.

— Успеешь, — сказал я.

— Само собой успею. Там половина — то, что мы в школе… короче, успею. — Он свесил руку и загремел чем-то под кроватью. — Варенье будешь? Смородиновое, мамино.

— Не буду.

— Зря-а. Оно от всего. Мама говорит, даже от нервов.

От всего оно как раз