Наследник 5 - Дмитрий Шимохин

Меня разбудил не крик петухов. Меня разбудил звук.

Тук… Тук… Тук…

Глухой, мерный, деревянный стук, доносившийся издалека, со стороны Красной площади.

Я сел на лавке, вслушиваясь.

Тук… Тук… Тук…

Это стучали молоты.

Я встал и подошел к окну. Серое, стылое утро едва брезжило над зубцами кремлевской стены. Там, на Лобном месте, едва различимые в утренней мгле, копошились люди. Они сколачивали виселицу. Высокую. Чтобы видно было издалека.

Сегодняшний день настал. Утро казни Петра. Это было не просто наказание вора. Это был мой ответ всем. Ответ тем, кто шепчется, что Дмитрий жив. Ответ тем, кто сомневается в моей решимости. Ответ тем, кто считает меня «временщиком».

Спустя пару мгновений появился слуга, но я отмахнулся от него.

Я не стал надевать парадный боярский кафтан. Я молча затянул ремни на походном доспехе — том самом, в котором вернулся с победой. Пусть видят не боярина-интригана, а воеводу. Судью.

Дядя Олег уже ждал меня за дверью, мрачный и собранный.

— Пора, княже, — глухо сказал он.

Я кивнул.

— Пора.

Глава 3

В полумраке перехода маячил сонный слуга — вихрастый парень в мятом зипуне, который при виде нас вжался в стену, сгибаясь в поклоне.

Я притормозил, глядя на него. В голове, занятой мыслями о плахе и толпе, вдруг всплыла одна деталь. Важная.

— Эй, ты! — окликнул я парня.

Тот вздрогнул и вытаращил глаза.

— Беги в тюремный приказ. Найди там главного. Скажешь — мой наказ: вора Петрушку сейчас же отмыть.

Слуга открыл рот, но звука не издал.

— Ты меня слышал? — рявкнул я. — Воды не жалеть. Отмыть дочиста, чтобы ни грязи, ни крови, ни вшей. И одежду сменить. Рубаху ему дайте чистую, белую. Порты новые. И накормить. Каши с маслом, да побольше.

Дядя Олег, шедший чуть впереди, остановился и медленно обернулся. Его густые брови поползли на лоб.

— Чтоб стоял на ногах твердо и от голода ветром его не качало, — закончил я. — Бегом!

Парень, спотыкаясь и путаясь в ногах, сорвался с места и исчез за поворотом.

— Чудишь ты, Андрей, — проворчал Олег, когда мы двинулись дальше. Голос его гулко отражался от сводов. — На кой ляд пса этого ублажать перед смертью? Каша с маслом…

Я усмехнулся, на ходу поправляя перевязь с саблей.

— Не чудю, дядя. Расчет это.

Я покосился на него.

— Если мы выволочем на Лобное место грязного, избитого, оборванного доходягу, народ что увидит? Поди мученика. Несчастного. Бабы жалеть начнут, слезы лить: «Ох, замучили сиротинушку». А жалость, дядя не для него.

Мы вышли на широкое крыльцо. Холодный утренний воздух ударил в лицо.

— Нет, — продолжил я, сбегая по ступеням. — Народ должен видеть не забитого зверька, а преступника и злодея. Который чист, сыт, одет, но идет на плаху за свои черные дела против Бога и Государя. Мы не расправу чиним над убогим. Мы суд вершим. Справедливый и строгий.

Олег помолчал, обдумывая, потом крякнул и одобрительно кивнул:

— Мудро. Голова у тебя, племяш… боярская.

— На площадь? — спросил он, когда мы подошли к коновязи, где уже переминались наши кони.

— Нет. Сначала — к Богу.

Я развернулся в сторону Успенского собора.

Это было важно. Люди должны видеть: князь Старицкий не кровопийца, которому не терпится дернуть за веревку. Князь Старицкий — правитель, который исполняет тяжкий долг. И перед этим долгом он смиряет гордыню.

Внутри собора было сумрачно и торжественно. Мерцали свечи, отражаясь в золотых окладах. Служба уже шла.

Я прошел вперед, на свое место, ближе к алтарю. Встал прямо, не горбясь, но и не задирая носа. Перекрестился истово, широко.

Бояре, уже собравшиеся здесь — и Власьев, и Воротынский, и прочие, — косились на меня. Они видели мою сосредоточенность, мое спокойствие. Я чувствовал их взгляды спиной.

«Смотрите, — думал я, кладя поклон. — Смотрите и запоминайте. Я караю не по злобе. Я караю по закону. И Бог мне в этом судья».

Отстояв службу до конца, я приложился к кресту. На душе стало пусто и холодно, как в леднике. Все лишнее ушло.

Я вышел из собора на свет.

— Коня, — коротко бросил я.

Время пришло.

Красная площадь гудела. Это был не праздничный звон, а низкий, утробный гул огромного зверя, который ждет кормежки. Тысячи людей заполнили все пространство от собора Василия Блаженного до кремлевских стен. Народ висел на крышах, лепился к заборам, стоял плечом к плечу.

Я выехал из Спасских ворот верхом на Черныше. Рядом, стремя в стремя, ехал дядя Олег.

Мой взгляд сразу выцепил в этой людской каше островки порядка. Волынский свое дело знал туго. Жильцы и стрельцы, переодетые в простое платье, но с тяжелыми кулаками, стояли в толпе, разбивая ее на части, не давая собраться в единую волну. Любого кликушу, что вздумал бы сейчас крикнуть лишнее, задавили бы в зародыше.

Сам Волынский, стоявший у самого эшафота во главе оцепления, встретился со мной взглядом и едва заметно кивнул. Все под контролем.

Я остановил коня недалеко от Лобного места, так, чтобы меня видели все. Но прежде чем начать действо, я сделал знак рукой.

Из боковых ворот, под конвоем четверых моих старажей, вывели на коне Ежи Мнишека.

Воевода Сандомирский был жалок. От его былой спеси и бархатного лоска не осталось и следа. Он ехал затравленно, озираясь по сторонам. Увидев высокую свежеструганную виселицу, он побелел, как полотно. Он решил, что этот помост — для него.

— Сюда! — рявкнул я.

Сторожи подвели его коня.

— Смотри, пан воевода, — тихо, но отчетливо произнес я. — Смотри внимательно. Не отворачивайся.

Мнишек судорожно сглотнул, пытаясь что-то пролепетать. Его губы дрожали.

— Я… я не виновен, князь… Это ошибка…

— Молчи, — оборвал я его. — Ты хотел власти? Ты хотел посадить свою дочь на русский трон? Ты думал, что это игра?

Я указал нагайкой на пустую петлю, раскачивающуюся на ветру.

— Вот цена, которую платят самозванцы и их покровители на Руси. Смотри и запоминай, Ежи. Чтобы потом, когда вернешься к дочери, ты смог рассказать ей, что ждет тех, кто тянет руки к чужому.

Мнишек сжался в комок, не смея поднять глаз. Он понял, что сегодня не