Император Пограничья 31 - Евгений И. Астахов

С кромки крыла срывались редкие капли и до земли не долетали: рассыпались в воздухе тёплой розовой пылью, которая оседала на плечах и лицах людей под пролетающим существом. Ближний нукер вытер щёку и растерянно посмотрел на ладонь. Птица над ними вся состояла из крови, и кровь та ещё не остыла.

Тень её накрыла разом и русские окопы, и степняков на дороге, и на этой полосе земли померк солнечный свет. Что делать с такой громадиной, никто не знал, и люди медлили: артиллеристы на гряде не трогали орудий, нукеры не тянулись к карабинам. Астрахань затаила дыхание и смотрела вверх.

Давление нарастало, и первыми ему поддались слабые. Пехотинцы в ближних окопах садились на дно, кто-то осел лицом в землю, у многих сразу пошла носом кровь. Хан смотрел на одного из них и не поверил глазам: сорвавшаяся с губы капля полетела вверх. Нукеры за его спиной удержались в сёдлах, хотя кони под ними приседали и мотали головами. Сам он судорожно сглотнул, прежде чем успел это осознать.

Плечи у Платонова не опустились.

Птица пошла на снижение, не сбавляя скорости. Крылья она сложила уже над самой землёй, беззвучно, и легла между окопами и ханским отрядом, накрыв дорогу от обочины до обочины. Пыль из-под неё не поднялась, земля под копытами не дрогнула. Кони пошли боком от навалившегося давления.

С невиданного существа сошёл человек.

Вокруг двигались все: нукеры разворачивали коней, солдаты Платонова в окопах приподнимались и снова оседали, кто-то уже опустился на четвереньки. Старик стоял неподвижно и смотрел на них с лёгкой досадой оторванного от дела человека, вышедшего поглядеть, что за шум. Он явно не считал собравшихся угрозой, и это пугало хана сильнее самой громадной птицы.

У старика было длинное узкое лицо. Щёки запали, и крупный костистый нос резко выдавался вперёд. Глубокие складки спускались от его крыльев к подбородку. Белые брови разрослись и торчали козырьком над глубоко посаженными тёмными глазами, что на таком бледном лице казались почти чёрными. Взгляд его подолгу задерживался на чём-нибудь одном и не метался по сторонам. Тонкие губы были спокойно сомкнуты. Выбрит он был так гладко, словно совсем недавно отложил бритву.

К хану он пошёл неторопливо, ступая на всю стопу и совсем не глядя под ноги, хотя старики обычно следят за каждым шагом. Жестов не делал, правая рука висела свободно, а левой он прижимал к боку холщовый свёрток. Ростом он оказался выше хана на полголовы, и Абулхаир это отметил, потому что людей выше себя встречал редко.

Возраст свой старик не прятал. Он сохранил крепкое сложение, хотя все, кого хан видел в степи, к этим летам ссыхались. Держался прямо, лишь слегка наклоняя голову вперёд. Кожа была вся в складках, а на виске истончилась настолько, что сквозь неё просвечивала жила; на кистях выступали сухожилия. Коротко стриженные белые волосы поредели равномерно, без проплешин.

И всё же старость обошлась с ним странно, нарушив собственные правила.

Кожа не приобрела обычного для глубокой дряхлости серо-жёлтого оттенка. Белки выглядывали чистые, без желтизны. Не нашлось ни пятен на руках, ни лопнувших жилок на щеках и на носу. Губы, ногти и кончики пальцев были такими же бледными, как лицо. Абулхаир привык следить за чужими руками и дольше всего смотрел на пальцы старика: они не дрожали. Глаза его не слезились, хотя после полёта на ветру хан ожидал увидеть покрасневшие веки.

На ладонях не было мозолей от поводьев и рукояти жезла, на кистях не осталось ни рубца, ни следа от сбитых костяшек. Предводитель Младшего жуза посмотрел на отменные сапоги для верховой езды и на кобуру у бедра, за годы обмявшуюся под магический жезл. Снаряжение явно служило давно, а руки выглядели так, будто старик лет сорок ничего в них не держал.

На старике был тёмный сюртук из тяжёлого сукна, наглухо застёгнутый под горло, с золотым шитьём по обшлагам. Такие не носили уже два поколения. Сюртук был рассчитан на иной климат, но в астраханской духоте старик не потел. Ни колец, ни драгоценных камней на нём не оказалось: ничего из того, что носят люди высокого положения.

Дорога не оставила на нём никаких следов. Пыль на сукне не осела, на коленях не легло ни одного залома, воротник оставался свежим, лицо не обветрилось, губы не высохли. Хан жил среди людей, от которых пахло их работой: конём, дымом, овчиной и оружейным маслом. От этого человека не пахло ничем.

Смолоду Абулхаир имел дело с лошадьми и знал, как выглядит старая кобыла, которой помогают сохранять силы: она крепче, чем положено в её возрасте, и без чужой помощи так бы не сохранилась. Старика тоже что-то поддерживало.

На птицу чужак не оглянулся ни разу. За его спиной она оседала и впитывалась в дорожную пыль: крылья теряли очертания и растекались, а земля под ними темнела, как под зарезанной скотиной.

Не произнёс он ни единого слова.

И всё же кто перед ним, хан понял сразу.

Платонов посмотрел на старика, потом на северо-восток, откуда тот прилетел, и взгляда не отвёл. Русский узнал его тоже.

Старик вынул свёрток из-под локтя, распустил узел и небрежно бросил вперёд то, что лежало внутри.

К сапогам Абулхаира подкатилась и замерла в пыли голова хана Среднего жуза.

Иртышскую переправу Грандмагистр Дондуков нашёл по огням, едва повернул вдоль русла.

Здесь река делала широкую петлю и мелела на перекате. По обе стороны от брода степь была вытоптана до бурой земли. Лагерь восемнадцатитысячного конного войска стоял на левом берегу: брод прошли накануне к вечеру и встали на ночь, чтобы утром идти дальше. Оборону развернули на север, дозоры выставили на гребнях, коновязи разместили в тылу, у воды. К нападению с земли войско было готово.

До рассвета оставалось ещё часа три, и лагерь спал. Костры прогорели до углей и подсвечивали снизу редкий дым, стлавшийся над самой землёй. У коновязей похрапывали лошади, между рядами прохаживались караульные, от остывших котлов у крайних юрт ещё тянуло варевом. У самого брода двое, которым выпало ночное дежурство, разложили на кошме разобранный пулемёт и вполголоса спорили о пружине. Большое войско спало спокойно, уверенное в себе и никуда не спешащее.

Омский князь появился с севера.

Птица