Князь Андер Арес 12 - Тимофей Грехов
Поэтому я всё сжигал.
Ночью, чтобы не собирать лишних глаз, я зависал над свалкой, окружал её куполом, чтобы дым не пошёл в город, и выжигал всё до грунта. Огонь у меня был неземной, он не коптил и не оставлял золы, он просто превращал в ничто пластик, тряпки, гнилую органику и всё, что лежало под ними. Гора в Лагосе ушла за сорок минут. Свалка в Дели, на которую я потратил два часа, была высотой с двадцатиэтажный дом, и утром на её месте лежала ровная выжженная земля. Я оставлял чистую землю, а дальше пусть решают правительства, как распорядиться этим даром.
Реки я чистил чарами. Воду прогонял через зачарованный фильтр, и возвращал обратно прозрачной. Возни с этим было больше, чем с огнём, и к некоторым рекам я возвращался дважды.
Так прошла неделя. Целая неделя без сна и без остановки, и усталости я за собой не заметил.
Потому что с каждым днём молящихся мне людей становилось больше.
Духовная оболочка, раскрывшаяся во мне после первых молитв и начавшая питать душу напрямую, становилась плотнее, и ощущал я её как вторую кожу поверх всех прочих, о которых мне когда-то рассказывала Лилия. Физическая, энергетическая, астральная, теневая, ментальная… и теперь вот эта. Она росла, медленно, но росла.
И я помнил, что сказал Януш. Что моя духовная оболочка будет расти вместе с верой людей и что через сто лет я смогу сражаться с фриранцами. Сто лет… Мог ли Януш ошибаться и этот момент настанет раньше? Я не знал.
То, что я чувствовал сейчас, было первым слоем, а слоёв, судя по всему, требовалась тысяча.
Но даже с первым слоем я понимал, что стал во много раз сильнее, чем был раньше.
При этом в Кемерово я возвращался каждый день, часа на два-три, не больше. Звонил матери, иногда заходил к родителям на обед, также встречался с Соней. Мы ужинали, гуляли по набережной, и один раз она осталась у меня.
Всё это было нужно, чтобы никто не заподозрил, и чтобы не волновать своим исчезновением близких.
И вот пока я прыгал по странам, меня всё сильнее занимало, что делать дальше.
Ещё неделя, и обещание, данное людям на Красной площади, будет выполнено полностью. Каждая больница, до которой я мог дотянуться, будет пройдена, и работы для архангела Михаила на этой планете не останется.
Всё, что можно было сделать для землян, я сделал. Войну остановил, ядерную провокацию сорвал, пятьдесят четыре правителя связал кровью… К слову, их число постепенно растёт, и скоро договором свяжут все страны. И любой нарушивший умрёт вместе с родом до третьего колена.
Больных вылечил столько, что статистика ВОЗ, наверное, сломалась. Я дал людям шанс начать жизнь с нового листа, а дальше дело было уже за ними.
Мне же стоило подумать о Грее.
О Нанали, об Артуре, Бель, Сэме, Мишеле, Сириусе. О планете, где принц Горх забирает знатных дев тысячами и ставит правителей на колени.
Я думал об этом и к концу недели решение созрело — пора заканчивать с чудесами и задуматься о себе.
В Москву я телепортировался ночью и, зависнув над Красной площадью, начал создавать иллюзию.
Архангел в серебряных доспехах, с крыльями и с венцом, высотой в сотню метров. Он стоял над площадью, упираясь ногами в воздух, и держал в руках развёрнутый пергамент. Пергамент вышел размером с фасад ГУМа. Текст на нём светился, чтобы читать можно было с любого конца площади.
'Я исцелил всех, кто лежал в больницах стран, подписавших Мир.
Если есть те, до кого помощь не дошла, пусть придут на эту площадь через семь дней.
Это будет последний раз, когда Небеса явят чудо людям Земли.
Дальше искать лекарства и пути исцеления вам предстоит самим.
Вы сможете'.
Под текстом шли цифры: дни, часы, минуты, секунды. Отсчёт до часа икс тикал в обратную сторону, и мне пришлось повозиться, чтобы иллюзия держалась все семь суток без меня. Обычный морок живёт, пока я его питаю, а этот я запитал от самой площади, от людей, которые будут на него смотреть, потому что люди, как я уже знал, тоже отдают энергию, только другую и немного в сравнении с другими видами. Но для данной задачи её хватит.
Я провисел рядом минут десять, проверяя, как держится иллюзия, и вернулся домой.
А уже утром моё творение показывали по всем каналам мира.
Дома я сел на кровать, положил трость рядом и ещё раз сказал себе, что оставаться здесь дольше не могу.
Жилось мне тут хорошо. Но на другой планете, которая стала мне домом, мои близкие находились в опасности.
Поэтому, немного посидев, я достал пергамент.
Работал я по принципу пекинского договора: кровный артефакт с вплетёнными рунами молчания. Мне требовалось несколько таких, для тех, кому я собирался рассказать правду перед уходом. Чтобы информация обо мне не разошлась после моего исчезновения.
И вот тут я заметил перемену.
Раньше на подобную работу уходили часы. Я помнил, как три ночи не спал, собирая резонаторы, как ощупью искал сочетания, ошибался и начинал сначала. А сейчас я смотрел на рунную рамку и видел её насквозь. Каждый узел, каждое сочленение, каждую нить я понимал так, будто сам их придумал. Выросшая во мне сила дала вместе с объёмом ещё и ясность ума. Руна подчинения ложилась рядом с руной памяти, и я видел, где они конфликтуют, а где усиливают друг друга. Узел наследования я вообще убрал, здесь он не требовался, зато добавил обратную связь: если носитель попытается заговорить о том, о чём договорился молчать, у него на сутки пропадёт голос. Для здоровья безобидно, зато намёк выходил понятный.
В итоге договоры я создал меньше чем за час. Два для родителей, два для Ксюши с Артёмом, а пятый отложил отдельно, не вписывая имени, потому что до сих пор не решил, отдам ли его Соне.
Я убрал пергаменты в ящик, встал, и уже собирался телепортироваться во впадину, когда на столе загудел телефон.
— «Артём», — про себя прочитал я.
— Здорово, брат. Как дела? — спросил он.
— Привет, привет. Всё норм. Как сам?