Системный тактик - Макс Крынов

В комнате я снова сел в кресло, не подходя к письменному столу.

Элина осталась возле двери.

— Мне можно будет потом зайти? Не сейчас, а позже.

— Можно. Но если придет Рейн, сначала я поговорю с ним. А потом, возможно, займемся макетом.

Элина кивнула и ускакала, а я обратился к Томасу:

— Узнай, появился ли Рейн. Если он уже ожидает, передай, что я могу принять его ненадолго.

— Да, господин Корбин.

Томас поклонился и быстро вышел.

Ожидание получилось коротким, но не пустым. Я расслабил плечи, устроился удобнее и посмотрел на стол. Тетрадь про Сольвейн-Рах лежала там же, куда ее положил Хорн. Заголовок был прекрасно виден даже из кресла.

Я снова не поднялся. Открой я сейчас первую страницу, и через десять минут захочу развернуть карту, через двадцать запущу Анализ, а вечером буду объяснять Варрену, что совершенно не понимаю, откуда взялась головная боль.

Томас вернулся минут через семь.

— Господин Корбин, Рейн прибыл и находится в нижнем холле. Он просил передать, что поднимется только в том случае, если вы действительно способны его принять. Сказал, что не желает мешать вашему восстановлению.

— Как он выглядит?

Томас на мгновение растерялся. Вероятно, господа редко просили лакеев оценивать эмоциональное состояние гостей, но он быстро собрался.

— Пожалуй, выглядит уставшим, господин Корбин. И… возможно, чувствует себя неловко. Он держит шляпу в руках, хотя мог передать ее мне. Несколько раз спрашивал, не будет ли его визит неудобен для леди Миры, и пожелал остаться в холле, пока вы сами не подтвердите приглашение.

— Он спрашивал именно про мою мать?

— Да, господин.

Понятно. Выходит, Рейн боялся не только встречи со мной. Он боялся, что я и остальные посчитают его частью произошедшего. Партнером, который поддавался во время спаррингов, молчал о слабости Корбина или видел больше, чем говорил наставнику.

Возможно, он сам успел убедить себя, что должен был заметить приближение срыва. Совестливые подростки охотно присваивают себе ответственность за решения взрослых, особенно если никто не объясняет, что это не их вина.

Рейн мог остаться в лицее. Мог передать через слугу короткое пожелание выздоровления. Мог решить, что визит будет неудобным и получить прекрасное оправдание своему отсутствию. Но он все равно пришел.

— Проводи его сюда, — сказал я. — Передай, что мама разрешила мне принимать короткие визиты. Но прежде, будь добр, попроси поставить на столик у кресел чай и подать что-нибудь к нему. Печенье, сладкие булочки, варенье, что есть на кухне.

Если бы я встретил его в кровати, это сразу отвело бы мне ненужную роль больного, принимающего визит. Но кресло — уже другое дело. Я слаб, но сижу. Мы не в тренировочном зале, не в лицее и не на равных (и по статусу, где я неизмеримо выше, и по физическим кондициям, где он смог бы скрутить троих таких, как я, еще до срыва), однако я хотя бы не лежу под пледом с видом умирающей птицы.

Я поправил жилет.

Через несколько минут пришли две служанки. Быстро, тихо, без суеты. На малом столике появились чайник, две чашки, тарелка с тонким печеньем, несколько маленьких булочек с корицей, яблочные ломтики в меду и блюдце с густым темным вареньем.

Не пир, но и не больничный поднос.

Одна из служанок бросила короткий взгляд на меня, затем на кресло и на столик. Мне понравился одобрительный взгляд. Наверное, думает, что молодой господин принимает товарища.

Хорошо. Значит, образ сработал.

Томас вернулся.

— Господин Корбин, Рейн ожидает у двери. Прикажете впустить?

— Да. И, Томас…

Он замер.

Я не стал извиняться долго. Отец был прав: сейчас это лишь усилит неловкость.

— Спасибо. Вы все сделали как надо.

Томас слегка расслабился.

— Рад служить, господин.

Рейн вошел не сразу. Сначала словно проверил, действительно ли можно переступить порог. Затем сделал шаг внутрь, окончательно снял шапку, хотя ее уже давно следовало отдать, и принялся мять край пальцами.

Он был моего возраста. Хотя поступил он с опозданием, на курс младше, сумел нагнать программу и перевестись ко мне в группу. Крепкий, жилистый, с привычкой держаться настороженно, будто бы в постоянной готовности выполнить команду Хорна. Волосы темные, коротко подстриженные, лицо простое и открытое. Но выражение на этом открытом лице выглядело так, будто Томас загнал Рейна в мою комнату метлой.

Тренировочная куртка на нем была великовата. Не настолько, чтобы выглядеть смешно, но достаточно заметно: плечи располагались чуть не там, рукава были подогнаны, пояс перешит. Чистая, аккуратная, но не новая и уж точно Рейн не первый ее хозяин.

Рейн увидел меня в кресле. Затем заметил чай и сладости.

И вот тогда на его лице расцвело облегчение. Он понял, что его не позвали к постели больного, не усадили под материнский взгляд и не заставили оправдываться перед семьей. Его приняли как человека, с которым можно выпить чай.

— Корбин… Привет. Я… я не был уверен, что мне стоит приходить.

Я смотрел на этого жилистого крепыша, на машину по отработке боевых техник и не мог не думать о том, как мировоззрение и социальные установки меняют поведение. Он же гениален в боевой стезе, он и против Хорна, если бы у того не было класса, минуту бы выстоял! Костяшки на руках сбиты, обросли плотными, едва ли не каменными мозолями. Но нет — люди придумали сословные различия, люди создали аристократию в виде Домов, люди выстроили границы между «плебсом» и «право имеющими», люди выстроили вертикаль власти и создали структуры, которые защищают эту вертикаль. Именно поэтому парень, который может ломать чужие кости, не прилагая к этому никаких усилий, стоит и мнется, не понимая, что станет величайшим Воином, Щитовиком или Бойцом, и что ему уже авансом можно сесть и не мяться.

— Если бы не стоило, я бы тебя не принял, — ответил я дружелюбно. — Садись. Чай уже принесли, и если ты откажешься от булочек, кухня решит, что они недостаточно хороши и повара растроятся.

Рейн посмотрел на столик.

— Я не хотел тебя утомлять…

— Ты не утомляешь. Садись, ешь и не стой у двери. Мы все-таки не на занятии у Хорна.

Он сел на край второго кресла. Сначала слишком прямо, затем, вероятно, понял, насколько это выглядит неестественно, и заставил себя опустить плечи. Чашку взял только после того, как я поднял свою. Булочку не тронул.

Я намеренно взял печенье