Эхо отражений - Геннадий Борисович Марченко
И в этот момент наверху негромко хлопнула дверь и раздались голоса — женский и детский. Твою ж мать!
Я толкнул входную дверь и буквально пулей вылетел из парадной. Тут же, очутившись в пустынном дворе, сбавил шаг, постаравшись придать себе вид солидного молодого человека. Под ногами вместо привычного асфальта — булыжник. Но овальные камни прилегают друг к другу плотно, подвернуть ногу практически нереально.
Не спеша двинулся к арке, через которую когда-то мы с Коттом въезжали во двор. Сейчас там располагались кованые ворота со встроенной калиткой. Там ходили люди, слышался цокот лошадиных копыт, там начинался обычный летний день Петербурга образца 1886 года.
Туда я и двинулся, стараясь по-прежнему изображать не спеша идущего по своим делам молодого человека. Возможно, на службу в какое-нибудь учреждение… Хотя какая служба — сегодня же воскресенье! Насколько я успел узнать о дореволюционной России, по воскресеньям народ должен массово посещать церковь.
Миновав массивную, но достаточно легко открывшуюся калитку (не иначе дворник или кто там следил за тем, что петли были смазаны), я оказался на Гороховой. На несколько секунд застыл, переваривая открывшееся мне зрелище.
То, что я раньше видел исключительно в исторических фильмах, теперь стало явью. Вот по тротуару чинно шествует целое семейство во главе с пузатым и бородатым купчиной, во всяком случае тот был одет соответствующе. Позади него женщина помладше, наверное, супруга, и целый выводок детей лет от шести-семи и где-то до практически двадцати.
А вон кучер экипажа, в котором сидят солидный мужчина и ухоженная барышня, замахивается плёткой и орёт на мужика, чья телега, загруженная каким-то хламом, загородила проезд. Вспомнилась фраза из фильма «Иван Васильевич меняет профессию», который любили смотреть мои родители, да и мне старые фильмы нравились в отличие от многих, снятых после развала СССР. Так вот там управдом Бунша в исполнении Юрия Яковлева удивлялся: «Они не могут кричать, они давным-давно покойники!».
Удостоверившись, что на меня никто не пялится, немного успокоился. В этот момент из арки следом за мной вышли молодая женщина и девочка-подросток. Они-то, похоже, и произвели шум этажом выше, напугавший меня.
— Софи, я ещё раз повторяю — не нужно просить папа́ о таких глупостях, — выговаривала женщина девочке. — Леонид Михайлович — человек крайне занятой, ему не до твоих поездок на дачу.
— Ну мама́, там Оля с Леной, мы договаривались, — проныла дочка.
— Ничего, подождут твои Оля с Леной. Поедем на следующей неделе…
Я не спеша двинулся в сторону Невского, стараясь при этом изображать скучающего повесу, хотя голова непроизвольно крутилась из стороны в стороны, а мозг посредством зрительных и акустических образов неутомимо впитывал новые впечатления. Вывеска на здании напротив гласила «Складъ аптекарскихъ товаровъ». Откуда-то донёсся звонкий мальчишеский голос:
— Покупайте «Санкт-Петербургские ведомости»!
До Невского идти было совсем ничего, но по пути я едва не угодил под лошадь. Засмотрелся по сторонам, переходя улицу, а тут откуда ни возьмись пролётка. Пустая, без пассажиров. Кучер, выдав смачное «Тпру-у-у!», едва успел остановить гнедого мерина.
— Куды ж ты, барин, под копыта-то лезешь⁈ А ежели б зашиб?
— Простите, — нервно дёрнул я кадыком, отсыпая назад, — не заметил.
И тут же понял, что сморозил глупость. Я ж барин! Вон и кучер на меня как-то удивлённо посмотрел.
— А ты смотри, куда прёшь, скотина! — рявкнул я, входя в образ. — Сейчас вон как двину в морду!
Мужик, видимо решив, что лучше не нарываться, взмахнул кнутом, легонько охаживая несчастную скотину по костлявому крупу, и пролётка рванула прочь. А я, решив быть более осторожным и внимательным, всё же перешёл на другую сторону, удостоверившись, что никакие транспортные средства на конной тяге мне не угрожают. Не хотелось по глупости становиться калекой. Да и зеваки вон всё ещё смотрят мне вслед, включая какого-то младшего полицейского чина. А мне в данным момент лишнее внимание совершенно ни к чему.
Невский проспект не сильно-то отличался от того, к которому я привык в своём будущем. Разве что вместо автомашин по нему курсировали экипажи на конной тяге, и люди были одеты по-другому. А многие здания я узнавал — за полтора столетия она практически не изменились. Как вон, к примеру, Казанский собор, возле которого собралась здоровенная толпа в пару тысяч человек точно. Причём внутрь никого не впускали стоявшие у входа полицейские, в том числе и конные казаки, выдавливая от невидимых линий особо настырных.
Я подошёл поближе, тронул за плечо бедно, в каком-то чуть ли не сельском стиле одетого мужичка:
— Любезный, а чего народу столько?
Тот обернулся, глянул на меня с недоумением.
— Дык, барин, на амператора люди поглядеть хотят. Оне скоро с семейством на службу приедут.
— На Александра III, что ли? — уточнил я.
— Ну дык, — с ещё большим удивлением и даже подозрением уставился тот на меня. — Его императорское величество Александр III Миротворец. С супругой Марией Фёдоровной пожалуют и детьми.
Из того, что я успел прочитать про эту эпоху и конкретно государя российского, готовлюсь к визиту в прошлое, помнил, что у Александра III было шесть детей, правда, второй по старшинству сын умер во младенчестве. И старший точно Николай, которого в 1918 году вместе с семьёй, прислугой и доктором Боткиным расстреляют в подвале Ипатьевского дома в Екатеринбурге. Став обладателем зеркала, открывавшего портал в прошлое, я сначала через силу, а затем уже более увлечённо стал изучать историю России и СССР. Так что в этом плане был более-менее подкован.
— Едут! Едут! — вдруг послышалось со всех сторон.
Я привстал на цыпочки, чтобы лучше видеть происходящее. А это приближался, судя по всему, царский кортеж. Состоял он из примерно полутора десятков карет в сопровождении конных то ли гусар, то ли каких-то гвардейцев с саблями наголо. Возглавляла процессию украшенная двуглавым орлом карета, похоже, императорская.
Блин, вот когда ещё выдастся шанс увидеть воочию самого императора⁈ Поэтому я, активно работая локтями отдавливая чьи-то ноги, а в ответ получая тычки и витиеватые ругательства, сумел всё же пробиться в первые ряды прежде, чем монаршая карета остановилась, и к ней подлетел какой-то расфуфыренный тип при погонах и сабле в ножнах, предусмотрительно открывая дверцу. Следом уже останавливались и остальные экипажи.
— Господи, храни самодержца! — гаркнул кто-то у меня над самым ухом.
Публика заволновалась, подалась вперёд, подталкивая и меня, но полицейские дело своё