Город Гоблинов. Айвенго II - Алексей Юрьевич Елисеев

— Что это было? — спросил я, и мой голос прозвучал неестественно ровно.

Ги молчал ровно на долю секунды дольше, чем допускал инстинкт самосохранения, и этой заминки хватило, чтобы в моей груди снова болезненно стянулся тугой узел опасности. Все уютное тепло хижины испарилось в один миг.

— Говори, — бросил я, не повышая тона.

— Свисток, — выдавил из себя раб, глядя на дверь расширенными от ужаса глазами. — Не наш. Чужой.

Молдра уже стояла на ногах. Длинный лук оказался в ее руках так быстро, что я в очередной раз упустил момент перехода между расслабленной позой и абсолютной боевой готовностью.

— Чей конкретно? — сухо потребовала эльфийка. — Отвечай!

Ги судорожно сглотнул, вжимая голову в плечи.

— Я не знаю наверняка… Но старшие говорили, что другие, чужие охотники пользуются такими свистками. Они так подают сигналы на склонах, когда загоняют дичь.

Я поднялся с лавки, стараясь не делать резких движений, и бесшумно подошел к узкой щели окна. Снаружи мир уже утонул в густых сумерках. Взгляд различал лишь серые пятна снега, чернеющие стволы сосен и жалкие остатки дневного света, в которых любая изогнутая ветка казалась натянутым луком, а любой сугроб — притаившимся телом.

— То есть про этот дом знают, — заключил я, не оборачиваясь в комнату и не отрывая взгляда от леса.

— Они про эту стоянку знали и раньше, — ответил Ги еще тише. — И нас они тоже знали. Нас время от времени пасли у ручья. Хобы их тоже пасли, если успевали заметить первыми. Было несколько стычек. Тут, хозяин, все друг на друга охотятся. Не специально, но если выпадает такая возможность, никто не упускает случая получить немного Системных Очков.

В хижине повисла плотная, звенящая тишина. Печь все так же мирно потрескивала пожирая дрова, в нагретом котле едва слышно перекатывались пузырьки закипающей воды, Ги стоял посреди комнаты с опущенными вдоль тела руками, ожидая своей участи. Молдра держала лук в полунатяге и смотрела мимо гоблина, ее взгляд прошивал стену насквозь, уходя туда, где на черном склоне сейчас переговаривались невидимые охотники.

А у меня в голове с оглушительным хрустом сошлись все детали головоломки. Три мертвых хобгоблина, которых мы вырезали. Послушный гоблин на рабском поводке. Добротно обустроенная стоянка с запасами дров и сушеного мяса. Наше с Молдрой внезапное, отчаянное сближение у стены. И мой идиотский, ничем не подкрепленный внутренний покой. Мы не отвоевали себе пустую, безопасную заимку. Мы, как слепые идиоты, влезли на чужую территорию, которая давным-давно была нанесена на чью-то охотничью карту. Мы уселись прямо в центр подготовленной ловушки только потому, что нам до судорог захотелось хотя бы на один вечер перестать быть дичью.

Я отступил от окна вглубь комнаты и перевел тяжелый взгляд на запертую дверь.

— Значит так, — произнес я, чувствуя, как от иллюзии обретенного дома остается лишь ледяной, предельно трезвый расчет загнанного в угол зверя. — Заимка у нас, похоже, ни хрена не трофей, а приманка.

Естественно, в эту ночь я практически не сомкнул глаз. Мое тело искренне считало, что выспалось накануне, но всё равно требовало продолжения банкета, настаивая на глубоком, тяжелом и беспросветном провале в небытие, после которого обычно просыпаешься с одеревеневшей шеей и мерзким кислым привкусом во рту, зато хотя бы на время перестаешь вздрагивать от воспоминаний о том, как вчера днем тебе пытались вспороть живот копьем. Только подобная роскошь в текущие планы не входила. Слишком много дрянных обстоятельств сошлось в одной точке пространства. Теплая гоблинская хижина, еще пару часов назад казавшаяся щедрым подарком судьбы, теперь ощущалась совершенно иначе. Я больше не видел в ней ни уютного дома, ни удачной стоянки, ни даже заслуженного кровью трофея. Деревянная коробка превратилась в капкан.

Я потратил пару минут на то, чтобы перевести захваченную заимку в глухой ночной режим обороны. Лишний свет методично пригасил, разворошив угли и оставив в топке ровно столько дров, чтобы они давали тепло, но не работали ярким маяком для всех желающих. Молдра в абсолютном молчании проверила единственную дверь, ощупала подоконник, пересчитала свои стрелы и еще раз медленно прошлась по всему внутреннему пространству хижины. Тёмная эльфийка словно впечатывала в мышечную память каждый угол, каждую отбрасываемую табуретом тень и каждую выбоину в полу, где в тесноте ночного боя могла запутаться нога при резком уклонении.

Ги, подгоняемый уже не моими окриками, а собственной древней животной памятью, притих до состояния мебели. Я слышал только легкие шорохи, с которыми он переставлял деревянную посуду, стараясь не брякнуть лишний раз, и ловил ухом сбои в его дыхании всякий раз, когда снаружи ветер царапал стены или снег хрустел под тяжестью опадающих веток. Я намеренно посадил гоблина поближе к печи, и дело тут было вовсе не во внезапно проснувшейся гуманности. Замерзший и дергающийся от каждого скрипа раб не принесет в драке никакой пользы, зато перепугаться и заразить первобытной паникой нас может вполне.

Молдра устроилась в углу, взяв под визуальный контроль дверной проем и кусок окна. Я забрал себе вторую половину этой деревянной мышеловки, сел на лавку и очень быстро осознал одну пренеприятнейшую истину. Ждать гарантированного нападения в тишине оказалось куда изнурительнее, чем непосредственно в это нападение вляпаться. В открытой драке правила предельно просты. Там либо ты успел ударить первым, либо успели продырявить тебя, и дальше включается голая физиология мышц, сбитого дыхания, злости и первобытного страха, который тебе даже некогда осмыслить. Ты просто дерёшься или умираешь. Сейчас же время текло медленно, вязко и тяжело, напоминая сосновую смолу.

Огонь в печи тихо потрескивал. За толстыми бревнами стен непрерывно шуршал ночной ветер. Выше по склону с глухим шелестом осыпался снежный карниз. Каждая такая звуковая волна сперва заставляла мои внутренности рефлекторно сжиматься, а затем оставляла после себя лишь липкую сосущую пустоту. Нападение задерживалось, и эта отсрочка не приносила облегчения, она лишь натягивала нервы до звона.

Я раз за разом ловил себя на одной и той же мысли, и ее привкус мне категорически не нравился. Мое недавнее решение оставить пленного Ги в живых выглядело благородно ровно до того момента, пока этого самого гоблина не пришлось охранять ночью с оружием в потных ладонях. Днем, стоя посреди двора среди остывающих трупов хобгоблинов, разбирая чужие системные сумки и рассуждая об извлечении пользы из собственной ошибки, я еще мог позволить себе играть в гуманизм. Но сейчас, когда за стеной в темноте засел неизвестный враг, а прямо в доме сидел представитель того самого рода, чьи соплеменники и заварили всю эту