Грязь и золото - Lost In Space

БАМ!

Из его легких с шумом вырвался весь воздух. Земля вокруг его тела вздрогнула. Его шлем отлетел в сторону, звеня по камням.

Кассий лежал в пыли, широко раскрыв глаза, судорожно пытаясь вдохнуть хоть каплю воздуха, но его диафрагма была временно парализована сильным ударом о землю.

Я мгновенно опустился на одно колено рядом с ним, прижав бронзовый шар моего шеста прямо к его горлу. Мой взгляд был холодным, как лед Красных гор. Торквес на моей шее тускло светился синим цветом, отражаясь в безумных от ужаса глазах ветерана.

— Запомни, Кассий, — тихо, но так, чтобы слышал весь строй, произнес я. — В моей центурии приказы не обсуждаются. Физика — штука упрямая. Сила без ума и скорости — это просто куча мяса, которая быстро сгниет в этом ущелье. Ты хочешь жить?

Ветеран, все еще не имея возможности говорить, судорожно кивнул, его пальцы царапали землю.

Я убрал шест от его горла и поднялся на ноги, небрежно отряхнув пыль с коленей.

— В строй, легионер Кассий, — скомандовал я.

Двое ветеранов торопливо выскочили из шеренги, помогли своему побитому лидеру подняться и утащили его обратно в строй. Кассий стоял, шатаясь, его лицо было бледным, а спесь улетучилась без следа. Он смотрел на меня теперь не с презрением, а с глубоким, суеверным страхом. Они все смотрели на меня так.

— А теперь — слушай мою команду! — я снова взял hastile в правую руку. — Центурия! Направо! Бегом вокруг лагеря… МАРШ!

На этот раз никто не шелохнулся, чтобы возразить. Строй слаженно развернулся, и под ритмичный грохот восьмидесяти пар калиг центурия сорвалась с места, скрываясь в утреннем тумане.

Я бежал впереди, задавая темп. Моя искра в груди горела ровно, серебряный торквес фильтровал дыхание, делая каждый вдох легким и глубоким.

Я знал, что впереди нас ждет тяжелейший марш, полный опасностей и новых битв. Но теперь я был уверен: эти люди пройдут его. Потому что они начали учиться главному закону выживания — закону дисциплины, ума и нерушимого порядка. Реформы Опциона Луция начались.

Пурпур и молнии

Утренняя тренировка моей центурии подходила к концу, когда над фортом Castra Minervae раздался звук, который никто из нас не ожидал услышать.

Это был не хриплый, надрывный рев воловьих рогов варваров и не простая медная туба нашего гарнизона. Это был чистый, чистейший, тройной серебряный аккорд столичных корну. Звук, который рождался в мастерских великого города Роматы, где серебряные трубы отливались по особым пропорциям золотого сечения для идеального резонанса. Звук силы, богатства и имперского высокомерия.

— Центурия, СТОЙ! — скомандовал я, поднимая руку.

Пыльные, потные, но уже заметно более подтянутые бойцы первой центурии замерли на месте. Пять кругов кроссфита в полной боевой выкладке по каменистому плацу форта уже не вызывали у них прежнего ропота. Они тяжело дышали, их калиги были покрыты серой пылью, но спины оставались прямыми. Кассий, чей шрам на лице теперь казался еще бледнее на фоне здорового румянца, стоял в первой шеренге, держа свой скутум идеально ровно. Мой авторитет, подкрепленный знанием анатомии и законов механики, пустил глубокие корни в их умы.

— Вольно, — негромко добавил я. — Смыть пот. Привести снаряжение в порядок. Похоже, у нас гости из столицы.

Я повернулся к воротам форта.

Тяжелые дубовые створки медленно раскрывались. В лагерь, поднимая облака мелкой пыли, входила кавалерийская ала Первой Императорской когорты «Победоносная».

Это зрелище мгновенно заставило умолкнуть даже наших самых заносчивых ветеранов. Контраст между нами — выжившими в кровавой бане ущелья, грязными, оборванными, пахнущими потом и уксусом — и прибывшими столичными частями был оглушительным.

Они двигались идеальным, парадным маршем. Наездники сидели на поджарых, породистых вороных жеребцах ливийской породы, чья шерсть лоснилась на солнце, словно мокрый шелк. Лошадиная упряжь была украшена бляхами из полированного серебра и накладками из красной кожи. Сами всадники были одеты в новенькие, не знавшие боя лорики сегментаты, сделанные из высококачественной стальной брони — халибса, которая не просто блестела, а буквально отражала небо. Их шлемы были увенчаны пышными плюмажами из перьев редких птиц, окрашенных в глубокий, дорогой тирский пурпур.

«Чистая демонстрация статуса, — отметил мой холодный разум. — С точки зрения военной логики, полированная до зеркального блеска броня и яркие перья — это идеальная мишень для лучников. Но с точки зрения социальной инженерии — это мощнейшее психологическое оружие. Они продают образ непобедимости и божественного превосходства».

Но мое внимание привлекло не сияние серебра.

Я активировал свое «эфирное зрение», слегка расфокусировав взгляд. Мир вокруг мгновенно потерял часть красок, окрасившись в глубокие тона энергетических вибраций.

И тогда я увидел их магов.

В центре колонны, окруженные плотным кольцом гвардейцев, ехали трое. Это были представители столичной элиты эфирников — выпускники Великой Академии Эфира Роматы. Их ауры были колоссальными. Они сияли ослепительно-фиолетовыми, высокочастотными цветами, которые буквально вибрировали в воздухе, заставляя волоски на моих руках приподниматься от статического напряжения.

«Электромагнитная индукция, — мой мозг мгновенно перевел магическое свечение на язык земных физических терминов. — Они несут в себе колоссальную разность потенциалов. Их нервные каналы искусственно расширены и укреплены с помощью дорогостоящих эликсиров на основе жидкого золота и чистого эфира. Но боги, сколько паразитных потерь!»

Да, их резервы были огромны — каждый из этих магов мог сравниться по емкости с хорошей подстанцией. Но их контроль был ужасен. Я видел, как от их тел во все стороны летят бесполезные искры статических разрядов. Земля под копытами их лошадей дымилась от микро-пробоев, а воздух вокруг них был буквально перенасыщен озоном. Они тратили до сорока процентов своего потенциала просто на поддержание своего «величественного» облика. Это были дорогие, блестящие, но крайне неэффективные машины войны.

Впереди этой троицы ехала женщина.

Она сидела на огромном черном жеребце, и её фигура заставила меня прищуриться.

Ей было на вид не более двадцати пяти лет. Её лицо, с тонкими, аристократическими чертами и высокими скулами, казалось высеченным из чистейшего каррарского мрамора. Холодные, серо-стальные глаза смотрели на мир с тем ледяным равнодушием, которое свойственно людям, привыкшим видеть в окружающих лишь пыль под ногами своих рабов. Черные, как вороново крыло, волосы были уложены в сложную столичную прическу, скрепленную золотыми шпильками.

На ней была анатомическая лорика из черненого серебра, искусно подчеркивающая идеальные линии её фигуры, а