Дубликат - Леонид Жилеев
— А что за выключатель?
— Да лежит прибор у меня на шифоньере.
Рассказываю Лене ещё и про выключатель, про его назначение, про то, что это ещё одна забота на мою голову — что с ним делать, потому что мне-уснувшему этот прибор доверять страшно, а выкидывать его нельзя — вдруг кто найдёт.
Лена впитывает каждый бит информации, который я на неё вываливаю. Вспоминаю, как амазонки мои цикл назад меня вопросами засыпали, и думаю: какая жалость, что мне никто ничего не рассказывал, сколько я времени потерял, доходя до всего сам. И ещё…
— Лен, раз уж у нас разговор случился, мне твой совет нужен, а то я голову сломал.
И рассказываю Лене об ответственности, которую, как я считаю, несёт баба Глаша за применение выключателя. Косвенной ответственности, конечно, но всё равно.
— Ты знаешь, ты, скорее всего, махнёшь рукой и отставишь эту проблему как несущественную — я всё-таки неплохо тебя изучила. А ещё не в твоём характере не выслушать вторую сторону. Ты, когда остынешь, пойдёшь к ней разбираться, а уж потом махнёшь рукой.
Тут приходит доктор, подозрительно смотрит на нас, смотрит на топчан — нет, простыня не помята, — заглядывает к Гришке в изолятор.
— Лена, я тебя отпускаю, до утра тут сама посижу. И с Ольгой я договорилась, можешь спать до завтрака. Семён, вы что-то хотели?
— Доктор, с Гришкой как?
— Да нормально с ним всё будет, я надеюсь. Он больше напугался, когда в дыму в дверь не попал, вовремя вы его вытащили. Завтра утром ещё гляну и перед завтраком выгоню, нечего тут отлёживаться, когда товарищи работают.
Прощаемся с доктором — я, к стыду своему, так и не знаю, как её зовут, неужели тоже Виолой? Почему я, кстати, так пренебрежительно о ней думал? Нормальная тётка, неприветливая — да, но не злая и дело, похоже, знает. По крайней мере, при виде Гришки ахать или в ступор впадать не стала, а сразу его в оборот взяла.
Уже и дискотека затихла, только кузнечики трещат — всё-таки с сезонами тут полный бардак творится, вспоминаю фразу, слышанную от отца: «Кузнечик трещит — середина лета». Провожаю Лену, продолжая разговор.
— Я думал, это я за вами наблюдаю, а оказывается, это процесс обоюдный. Что я ещё не знал, о чём мне следует знать?
Лена задумывается.
— Чтобы сказать тебе, что ты не знал, нужно выяснить, что ты знаешь. Хотя… Ты знаешь, что Саша к тебе неровно дышит?
— Саша? Я это про Ульяну думал.
— Ульяна-то? Нет, ты ей нравишься, конечно, но она ещё сама не определилась, вот была бы постарше хоть на год — тогда да. А когда определится, то будет, наверное, как к старшему брату относиться, а может, и нет. А ещё она считает, что только она права на тебя имеет, раз она первая с тобой подружилась. Вот и ревнует тебя ко всем и к Саше особенно. Старается сдерживаться, но нет-нет, а прорвётся. А у Саши серьёзно всё.
— Да уж, сериал наклёвывается. Ну, четыре дня можно перетерпеть, а там и цикл закончится. Но ведь ни одним вздохом себя девочка не выдаёт. Ровное, приветливое и доброжелательное отношение.
— Характер у неё такой. Переживать будет, но внутри, а снаружи сделает вид, что всё хорошо, раз ты на неё не смотришь. Так что не обижай её.
Блин! Ну и что мне делать с этой информацией? Спросил на свою голову. Потом ещё меня же и обвинят, скажут, что я не чуткий.
— Только, Семён, Сашке ни слова. Она это даже от меня прячет.
— Не буду. Но кто мог подумать? Ещё две недели назад была дитё-дитём. Лет пяти, если не меньше.
— А это талант у тебя такой. Все, с кем ты долго общаешься, начинают меняться.
Угу. Все бы менялись. Вспоминаю свой первый лагерь: уж как я там общался. Большую часть активной фазы прожил, и что?
Дошли до домика, распрощались, можно и к себе. Время, кстати, уже за полночь, а мне ещё автобиографию для тайника писать — вдруг ещё прочитаю, чем чёрт не шутит.
От Лены — на площадь и мимо столовой к себе. У себя достаю лабораторный журнал — тот, последний, за 1992 год, незаконченный. Открываю первую чистую страницу и пишу заголовок: «Семён. Запись № 1. Последний цикл активной фазы». Собственно, заголовком всё и заканчивается, минут пятнадцать думаю, что написать, потом решаю, что утро вечера мудренее, и отправляюсь спать.
Мне снится, что я обгорел, вытаскивая Гришку, и сейчас лежу вместо него там, в медпункте, в маленькой палате, но медпункт этот не здешний, а в моём первом лагере. Лежу в медпункте, а Славя принесла мне обед, и вот я старательно скребу ложкой по нержавеющей миске, а Славя смотрит, как я ем, подперев подбородок рукой. Вот она приоткрывает рот, чтобы сказать, конечно же: «А ты волнуешься». Но вместо этого звучит:
— Послушай, у меня такое чувство, что мы уже виделись.
— Конечно, виделись, и не один раз. Последний раз, когда мы виделись, ты стояла на пристани и смотрела в бинокль, как я уплываю от вас, делая двадцать гребков в минуту. Я тебе улыбнулся, а ты опустила бинокль и отвернулась.
Кажется, Славя вот-вот вспомнит — через тридцать с лишним циклов вспомнит. Но я просыпаюсь.
Просыпаюсь и сразу смотрю на часы: пять утра. Чёрт, с этим позавчерашним чтением и вчерашним сном до обеда все ритмы сбились. Подремать бы ещё, а то после обеда буду спать на ходу, но понимаю, что это бесполезно. Какие там у меня великие планы на сегодня? Объявить войну Англии? Ладно, чтобы строить планы, забьём несколько километровых столбов: линейку, завтрак, обед, ужин, тренировку, утром с Ульяной и Александрой окунуться, в пять — волейбол. Сейчас буду заполнять промежутки… Вспомнил! Сегодня же этот кибернетик очкастый теряется! Хотя, конечно, вся программа цикла к чертям слетела, но пойду к клубам проверю. Если Шурик и отправится на поиски приключений, то только оттуда. Мешать не буду, но прослежу, а потом вернусь к приходу физкультурниц. Кстати, вспомнил, как второго Сашиного сателлита зовут: Вика. Забавная, слегка полноватая девчонка одиннадцати с половиной лет, которая пытается похудеть, бегая по утрам.
Проходя мимо столовой, замечаю на той стороне площади сутулую спину. Ага, значит,