Дубликат - Леонид Жилеев

Наконец разум покидает это тело, и связь между нами прерывается. Чужая боль меня отпускает, сквозь Пионера начинает просвечивать противоположная стена, арбалетный болт со стуком падает на пол; вот от Пионера остаётся только контур, потом исчезает и контур, а я осторожно кладу выключатель на стол, машинально сдвигая ползунок в положение «Откл».

Мышцы в организме сейчас отсутствуют, руки трясутся, как у старика, колени гнутся под весом туловища, но я всё же умудряюсь встать из-за стола и обернуться к двери. Прямо на полу в дверях тренерской, держась обеими руками за голову, сидит Ульянка.

Когда Пионер выстрелил из своего смартфона в Ульянку и её разум занялся борьбой за сохранение личности, тело и подсознание, предоставленные сами себе, сделали то, к чему их готовили, — защитили Узел номер один от Пионера: на счёт «раз» рычагом взвести тетиву, на счёт «два» положить болт в жёлоб, на счёт «три» прицелиться и на счёт «четыре» выстрелить, стараясь не задеть этого тормоза Персунова, ведь он почему-то нравится хозяйке. Это самая логичная версия, но мне симпатичнее другая: Ульянка кинулась защищать меня сама и сознательно, наплевав на начинающийся паралич и рассыпающееся на кусочки сознание. В пользу этого говорит для меня хотя бы то, что она попала Пионеру всего лишь в плечо, а не куда-нибудь в глаз или в сонную артерию.

Я ковыляю к Рыжику и не знаю какими силами беру на руки и переношу к себе на кровать.

— Сёмка, — Ульяна закрывает глаза и шепчет, — подержи меня за руку.

И я послушно беру Ульяну за руку, подсаживаюсь рядом на матрас, а потом начинаю рассказывать сказку.

— Жила-была одна маленькая девочка. У неё были рыжие волосы и голубые глаза, одеваться она любила в красную футболку и шорты, и ещё у неё был плюшевый медведь…

— Эй! Я не маленькая!

— Конечно, не маленькая, раз целовалась, но речь-то не о тебе. Хотя и звали её, как тебя, — Ульяна.

— Сёмка?

— Что?

— Автобус скоро, давай в автобусе расскажешь.

— А ты идти сможешь?

— Я попробую.

И мы пробуем для начала оба встать, кряхтя и держась за мебель и хватаясь друг за друга, чтобы не упасть. Я смотрю на рюкзак, одновременно давая организму возможность привыкнуть к вертикальному положению. Возьму, пожалуй, он лёгкий. Прячу выключатель в сумку, потом отправляю туда же Пионеров смартфон, вешаю сумку через плечо и уже протягиваю руку к рюкзаку, когда меня останавливает Ульяна.

— Оставь, тебе ещё мой чемодан нести.

— А сама?

— Ничего не знаю, целовался — неси чемодан! А то вожатой расскажу!

Кажется, удар по мозгам прошёл для Рыжика без последствий. Ни секунды не верю в угрозу Ульяны, но спорить сейчас нет ни сил, ни желания; только мысленно представляю, как я торгуюсь в её домике: «Твой поцелуй не стоит переноски чемодана — пакет с футболками, не больше!»

Я всё-таки беру свой рюкзак, и мы, полторы калеки, еле переставляя ноги, выходим наконец на улицу. Постепенно моё состояние начинает если не улучшаться, то, по крайней мере, я к нему привыкаю; Ульяна тоже понемногу приходит в себя. Говорить о случившемся совершенно не хочется, говорить вообще не хочется, и всё наше общение от спортзала до домика ограничивается моей фразой: «Дёшево отделались», — и Ульянкиным кивком.

В домике у амазонок выясняется, что Ульяна про чемодан пошутила и потащит сама. Хватает её на три с половиной шага — до ступенек крыльца, с которых она этот чемодан просто спихивает.

— Сёмк, может, оставим его здесь? Я только медведя заберу.

— Ох ты, Рыжик. Давай чемодан сюда, а взамен тащи мой рюкзак — он лёгкий.

— Сём, а может, всё-таки оставить его?

Пресекаю дискуссию, напомнив о поцелуе, — мол, раз целовал, то чемодан потащу, — а Ульянка обижается.

— Дурак.

И дальше идёт молча, но идёт рядом, держась за мою свободную руку.

Мы идём в сторону калитки в старый лагерь, а потом сворачиваем на поперечную аллею, к кружку кибернетики. Пионеры ещё собирают чемоданы по домикам или только-только выползают на улицу и запирают двери; кто-то, что-то забыв, пробегает нам навстречу, здороваясь на ходу, но нам с Ульяной с нашим нынешним темпом передвижения успеть бы к автобусу.

По этой аллее я пришёл в этот лагерь — по ней же и ухожу. Вот тут, на крыльце клубов, сидели зайцы; а вот там, у ворот, две недели спустя Шурик прощался со своим детищем, а я стоял примерно там же, где сейчас, и подглядывал; и отсюда же я впервые увидел Олю — как она шла босиком в легкомысленном платьице. Смотрю направо, в сторону площади: вон там, напротив административного корпуса, я познакомился с Ольгой и долго убеждал её принять меня в лагерь в качестве физрука, а Алиса и Ульяна стояли за спиной у Ольги с арбалетами в руках. Сказал бы нам с Ульяной кто, что вот мы будем идти к автобусу и неловко молчать. Где и когда оно поменялось, моё к ней отношение? Когда мы поцеловались у неё на крыльце? Или чуть раньше, когда я поцеловал её спящую? Когда она из Ульяны стала Рыжиком? Или ещё раньше, когда я увидел во сне её повзрослевшую? Пишем сочинение, простое школьное сочинение: «Образ Ульяны в сознании Семёна Персунова», ага. Начинаем с введения — чего проще: жила-была одна маленькая девочка… Черты характера: отрицательные — и далее по пунктам; положительные — и ещё одно перечисление; нейтральные — и снова список. Шило в заднице, язва в характере и склонность к проказам прилагаются. Однажды она встретилась с этим тормозом Персуновым, и двое суток спустя ей пришлось просить у него помощи, а он взял и не отмахнулся — и два наших героя, при всём их несходстве, подружилась. А потом у них внезапно оказались общие интересы, и относилась эта девочка к Персунову как к любимому старшему брату: самый умный, самый сильный; его можно подразнить — он свой, он простит; в него можно поплакать — он свой, он поймёт; а ещё об него можно погреться, и он просто мягкий. Я ничего не забыл? Забыл — ещё ему тоже нужно помогать, потому что он же как брат. А потом он взял и сдуру поцеловал девочку во сне, но девочка была в том не уверена и решила проверить, сравнить ощущения, так сказать. Введение закончено — переходим к основной части… И я ясно представляю