Мертвая тишина. Том 4 - Денис Старый
И я всё чаще ловил себя на мысли, что возвращаюсь домой не просто отдохнуть после очередного тяжёлого дня. Возвращаюсь к людям, которые меня ждут.
Когда я вошёл в нашу квартиру для жизни, Настя уже накрывала на стол. Из кухни пахло жареным мясом, луком и свежим хлебом. Хлебопечка делала отличный хлеб.
После прокуренного помещения, где мы провели почти всё совещание, эти запахи показались удивительно приятными. В комнате было чисто, на подоконнике стояла банка с полевыми цветами, а возле стола лежали детские игрушки, которые ещё недавно собирали по заброшенным квартирам для ребятишек нашего поселения.
Миша сидел на стуле, забравшись на него с ногами, и внимательно наблюдал за Настей. На нём была чистая футболка, немного великоватая, и короткие штанишки. Волосы аккуратно причёсаны, хотя одна непослушная прядь всё равно торчала на макушке. Увидев меня, мальчик мгновенно выпрямился, но с места не сдвинулся. Только глаза сделались чуть шире.
— Ну что, бойцы домашнего фронта, ужинать будете? — спросил я, снимая куртку.
— Тебя ждём, — улыбнулась Настя, поставив на стол последнюю тарелку. — Руки мой и садись. А то всё остынет.
Я подошёл к Мише, осторожно потрепал его по голове. Он не отстранился, как делал прежде, а лишь чуть наклонил голову и посмотрел на меня снизу вверх. Даже улыбнулся краешком рта. Для него это уже было большим достижением.
— Ну что, Михаил Александрович, как день прошёл? — спросил я, присаживаясь перед ним на корточки. — Настю слушался? На уроки ходил к Марии Павловне для дошколят?
Мальчик кивнул.
— А кушал хорошо?
Снова кивок.
— Тогда порядок, — заключил я, поднимаясь. — Можно считать, что день прожит не зря.
Настя рассмеялась, но тут же отвернулась к плите. Я заметил, как она украдкой провела ладонью по глазам. В последнее время подобное случалось часто. Стоило Мише проявить хоть немного доверия, как у неё начинали блестеть глаза. Она старалась не показывать этого мальчику, боясь напугать его неожиданными слезами.
Ужинали спокойно. Настя рассказывала о дневных хлопотах, о том, как пришлось искать подходящую обувь для Миши, как он помогал ей складывать бельё и даже сам принёс с кухни ложки. Я слушал, время от времени задавал вопросы и старался не отвлекаться на мысли о завтрашних делах. За окном постепенно темнело, где-то во дворе переговаривались люди, издалека доносился шум работающего генератора.
— Я отправлю группу, чтобы принесли вещи Миши с его бывшего дома, — заявил я.
Миша ел молча. Старательно держал ложку, иногда поглядывал то на меня, то на Настю. Было заметно, что он хочет о чём-то спросить, но никак не решается. Несколько раз даже открывал рот, однако тут же опускал глаза в тарелку. Настя тоже заметила это, но не торопила его. Только пододвинула поближе хлеб и ласково погладила по плечу.
— Что, Мишенька? — тихо спросила она. — Что-то хочешь?
Мальчик не ответил. Посмотрел на неё, потом на меня. Пальцы его крепче сжали ложку, и я вдруг увидел, как трудно ему даются даже эти несколько мгновений. Он словно собирался совершить что-то невероятно важное, страшное, после чего уже ничего нельзя будет изменить.
— Миша, говори, — произнёс я спокойно. — Мы тебя слушаем.
Он положил ложку на стол. Некоторое время разглядывал свои маленькие ладони, затем поднял голову. Губы у него дрогнули, и он едва слышно спросил:
— А теперь… вы мои папа и мама?
Настя застыла.
Я увидел, как мгновенно изменилось её лицо. Она попыталась улыбнуться, но губы предательски задрожали. Глаза наполнились слезами, и уже через мгновение женщина закрыла рот ладонью, словно боялась, что не сумеет сдержать рыдание. Потом поднялась, подошла к мальчику и осторожно обняла его за плечи. Прижала к себе, уткнулась лицом в его волосы и заплакала. Тихо, беззвучно, только плечи вздрагивали.
Миша испуганно посмотрел на меня.
Наверное, он решил, что спросил что-то неправильное. Что сделал больно человеку, который стал для него самым близким. Маленькое лицо напряглось, в глазах появилась знакомая тревога. Он даже попытался осторожно высвободиться из Настиных объятий, но та лишь крепче прижала его к себе.
Я протянул руку и положил ладонь на его маленькое плечо.
— Да, Миша, — сказал я спокойно, глядя ему прямо в глаза. — Мы теперь твои папа и мама. Ты теперь наш сын.
Глава 12
Утро выдалось на редкость поганым. Вроде бы и солнце светило, и небо радовало почти полным отсутствием облаков, а настроение было таким, словно мы не за продуктами собрались, а на собственные похороны. Хотя, если вдуматься, одно другому совершенно не мешало. В нынешнем мире можно было отправиться за банкой тушёнки и закончить жизнь в желудке какой-нибудь твари, которая ещё месяц назад работала бухгалтером или преподавала детям математику.
У них, между прочим желудки содержат ядовитый сок. Такой токсичный, что как наши медики говорят, и грамма хватит, чтобы убить человека, если попадет в кровь. Не моментально, что жаль, и сильно пригодилось бы в боях с себе подобными. Но через два-три часа и спасти может только некоторых срочная реанимация и специальная аппаратура. Так что убить можно наверняка.
— Только не нужно хренами меряться. Уважительнее с тем, кто может стать друзьями, — инструктировал я бойцов перед двумя выходами.
Да! Двумя. Часть, малая, всего шестеро бойцов, на одном из наших БТР отравляется в Скиток, в ту деревню, ну или по большей части содовое, дачное, товарищество, где засели знакомые Рыцаря.
Ну а я, где-то скорее даже в рамках налаживания отношений с соседями, отправлялся со второй группой, куда как более внушительной, в Терешковичи. В деревню, где до всего этого краха по словам людей, и жили неплохо и птицефабрика была. Куры, если они только хоть в каком числе выжили — нам нужны. У Игнатова триста кур, у нас…
— Зачем за курами едем, Первый, если своих хватает. Моя вон Наташка, чем не курица? — заржал Гусь.
— Ну а ты у нее кто, получается? — спросил я.
Настроение бойца, как и его тупой юмор, быстро иссякли. Петухом себя не признал.
— Еще раз перебьешь, я или икру тебе прострелю, или отправлю на огороды. Там бабы любят юмористов таких, — сказал я и посмотрел на Монаха.
Парень,