Допуск - Гизум Герко
Аванс без работы я видел один раз в жизни, у Сармы, и он назывался доверием. Здесь он назывался удобством. Я закрыл ведомость, потому что жать из этой мысли больше было нечего, а пережимать мысли я себе в тот месяц не позволял: пережатая мысль рвётся, как перетянутый крепёж, и потом ходи собирай осколки по всему отсеку.
Деньги на «Ласке» были не побочным явлением, как на всех моих прежних службах, а несущей конструкцией, и я изучал её, как изучаю силовой набор: где стоит, что держит, где сварено.
Платили точно. Ни разу ведомость не опоздала и не ошиблась ни на единицу, я проверял, у меня с арифметикой отношения давние. Платили много: девяносто за ходку при койке и пайке это деньги, которых механик моего разряда на гильдейской ветке не видит, а видит половину, и то в хороший месяц с аварийными. И платили вперёд, вот как этот аванс, и всё вместе складывалось в картину благополучия, у которого не было дна. Я пробовал упереться в это дно вопросом: за что. Вопрос уходил вниз и не возвращался, как лот, опущенный в яму без промера. На всех моих прежних службах дно было, а на «Дятле» такое, что об него можно было точить инструмент: наряд, подпись, кивок. Здесь глубина была без грунта, и плавать над такой глубиной было можно, вставать на якорь нельзя, а жить на плаву я умел, но не любил.
Страхового сбора, кстати, в ведомости не значилось. Я спросил у Даги, куда уходит страховая строка.
— Никуда. Её нет. Страховщик спросит, что везём.
Сказано было тоном, каким объясняют устройство ложки, и по этому тону я понял, что спросил лишнее.
Работал я в те недели на совесть, и работа была единственной частью этой жизни, к которой у меня не имелось вопросов.
Борт отзывался. Железо не виновато, на кого работает, это мы с ним давно выяснили, ещё на свалке, где ко мне в руки попадали машины с биографиями, рядом с которыми вторая биография «Ласки» читалась как похвальная грамота. Я перебирал, регулировал, выхаживал. Маршевая пара после моей регулировки взяла расход на два процента ниже, чем при Шиле, и я две минуты гордился, а потом сообразил, что сравнивать мне не с кем, кроме карандашных пометок Шила на внутренней стороне кожуха, и что я, выходит, соревнуюсь с человеком, которого в глаза не видел и о котором знаю три версии и ноль правды. Мы с ним переписывались через машину: он мне пометку, я ему результат.
Ремонт при этом шёл мелкий. Скучный. Регулировки, профилактика, замена по ресурсу. И вот это «скучный» впервые за мою трудовую биографию скребло.
Сдал циркуляционный насос вторичного контура охлаждения. Не встал, а именно сдал: подшипник запел на высоких, песня знакомая, до отказа при таком пении ходить машине ещё недели три, а лечится это заменой подшипникового узла, работа на две вахты, деталь копеечная, в запасе лежала в трёх экземплярах. Я доложил капитану план: подшипниковый узел, две вахты, насос как новый. Лоран выслушал, кивнул и сказал: замени насос. Весь. Целиком. Новый в запасе есть.
Я не понял и переспросил, потому что менять исправный на восемьдесят процентов агрегат из-за подшипника это как менять сапог из-за шнурка. Лоран объяснил, и объяснение я записываю дословно, потому что в нём была вся политэкономия борта: «Две вахты твоей возни это две вахты, когда машина не в полном ходу. Насос стоит меньше, чем два часа моего простоя. Старый выкинь». Арифметика была безупречная. Я поменял насос за три четверти вахты, новый встал как родной, и старый я, вопреки распоряжению, разобрал у себя на верстаке, вынул подшипник, послушал его отдельно, записал песню в память и только потом сдал корпус в утиль. Распоряжение я тем самым выполнил с опозданием на час и с превышением понимания, и об этом превышении не докладывал.
Дома, на свалке, Крюк за выброшенный живой насос выписал бы мне штраф, невзирая на возраст и разряд. У кладовщика «Дятла» за такое полагалась лекция о расходе с демонстрацией ведомости. Здесь это называлось эффективностью, и я впервые ясно увидел разницу между хозяйством и оборотом: хозяйство чинит, потому что вещь своя, оборот меняет, потому что время чужое. «Ласка» жила оборотом. Насосы у неё были расходником, и я старался не додумывать эту строку до конца списка, потому что список расходников на этом борту, судя по замку в комплекте, был длиннее стандартного.
Тетрадь дефектов я в те недели открывал дважды и оба раза закрывал, не записав ни строки. Записывать было нечего. Интересный дефект рождается там, где машину эксплуатируют на износ и чинят на живую нитку, где железо старое, а руки разные. На «Ласке» железо было ухоженное, запас был богатый, и всё, что начинало стареть, не лечили, а меняли. Целиком, узлом, без разговоров. Экономика борта позволяла, шкаф без описи поощрял.
Кормление всё-таки состоялось, и я его честно оформил, хотя добыча была тощая: замок. Тот самый, латунный, из моей комплектации. Я его разобрал в свободную вахту, из интереса к местной фауне, и обнаружил внутри детальную родословную: замок был судовой, старой имперской серии, с инвентарным номером, и номер был спилен, а спилен был грамотно, с полировкой, не абы как. Кто-то потратил четверть часа на то, чтобы у замка не стало прошлого. Я записал устройство секрета, класс точности, следы спила и вывод: на этом борту даже у замков вторая биография. Кормление короткое. Тетрадь посмотрела на меня с укором. Интересных поломок нет там, где машину не жалеют, а меняют, и укор я принял по адресу: не тетради решать, куда меня заносит трудовая книжка, но и не мне делать вид, что её всё устраивает.
На стоянке пришло письмо от Марка, и письмо я прочитал два раза сразу и третий раз перед сном, потому что почта из прошлой жизни на этой ветке доходила долго, а грелась долго не хуже реактора.
Марк писал по своей всегдашней схеме: сначала календарь, потом цех, потом персоналии. Календарь в кубрике переворачивали теперь без него, он съехал в общежитие при цехе, но приходил проверять. Цеху дали новую серию, и в модели новой серии Марк нашёл ошибку масштаба, о чём написал мне с торжеством и припиской «проверь масштаб оси, всегда проверяй масштаб оси, это у них семейное».