Павел Рогозинский - Главный калибр

С тех пор Гешке несколько раз наблюдал, как проносились по льду легкокрылые буера. Но они оставались вне досягаемости прицельного пулеметного огня, а бить по ним из орудий не было никакого смысла. И Гешке раздражала безнаказанность наглецов, шнырявших по льду у него под носом.

Но теперь, наблюдая за парусом, Гешке решил, что добыча от него не уйдет. С буером явно приключилось что‑то неладное: он стоял па месте. Правда, до него довольно далеко. Однако в бинокль видны копошившиеся возле буера люди.

«Наверное, наскочили на торос и перевернулись, — предположил Гешке. — Может быть, удастся захватить?»

Далекий парус трепыхал по ветру крылом подбитой чайки. Пока офицер соображал, выслать ему солдат на лед или подождать еще немного, парус вдруг выровнялся и наполнился ветром.

«Неужели опять уйдут?» — кольнула тревожная и вместе с тем приятная мысль, — приятная потому, что на сей раз все могло обойтись без излишних хлопот и волнений.

Парус, однако, рос и приближался. Несомненно буер держал курс прямо па батарею. В груди у Гешке шевельнулось злорадное чувство. Наконец‑то он не даст застать себя врасплох. По его приказанию солдаты в белых халатах мгновенно спустились на лед, замаскировались и застыли с пулеметами и автоматами наготове. Для верности он велел не открывать огня без команды. Если бить, так уж бить наверняка.

Теперь‑то ему удастся посчитаться хоть с одним из этих проклятых катеров на лыжах! Насколько ему известно, его батарея будет первая, которая подобьет один из буеров.

Буер приближался, как всегда, с неимоверной быстротой. С легкой досадой Гешке разглядел, что на нем был всего один пассажир. Он лежал на полозьях под самыми парусами.

«Остальные, видимо, покалечились при падении и остались на торосах», — решил Гешке. Предположение подкреплялось и тем, что буер шел без обычной легкости и грации, устремившись прямо на берег.

«Оставшийся на нем болван, видимо, не умеет управлять!» — снова подумал Гешке. Он опустил бинокль. И невооруженным глазом было видно, что единственный из команды буера лежал неуклюже, как куль. Офицер собрался поднять руку, чтобы дать сигнал открыть огонь, но остановился, осененный смелой идеей.

«Живьем, непременно взять живьем! Плохо управляемый буер сейчас врежется в берег, и тогда…»

Дисциплинированные солдаты лежали неподвижно, как истуканы, держа автоматы в окоченевших руках. Возможно, солдаты не понимали замысла своего командира, но не для того они созданы, чтобы понимать. У них будет еще время оценить всю проницательность старого офицера.

Судорожно подпрыгнув на торосах, буер со свистом врезался в берег. Гешке еще успел заметить знакомую надпись «Ласточка», увидеть, как дрогнула сломанная страшным ударом стройная мачта и трепыхнулся в последний раз парус. Затем непонятная, непреодолимая сила оторвала Гешке от земли и в багровом блеске огня понесла куда‑то вверх. Он уже не видел и не мог видеть, как исчезли в этой ослепительной вспышке застывшие солдаты, как гулкий оглушительный взрыв взметнул смерч воды и далеко разбросал огромные льдины. Он так и не узнал, что единственным членом команды ловко направленного буера был хорошо снаряженный фугас огромной разрушительной силы.

…На ледяном торосе посреди залива был хорошо слышен этот громовой удар, гулко отдавшийся в зеркальном покрове. С тороса поднялся запорошенный снегом моряк и промолвил не то грустно, не то удовлетворенно:

— Улетела наша «Ласточка». Что ж, пора идти снаряжать другую, товарищ лейтенант.

И оба, надев лыжи, заскользили к видневшемуся вдали родному берегу.

Автор не ручается, что немецким офицером был именно Гешке, равно как не уверен и в документальности изложения его размышлений. Но что моряки дивизиона бронекатеров, которым командовал капитан–лейтенант Вадим Владимирович Чудов, неся зимой 1943 года ледовый дозор на подступах к Ленинграду, запустили в расположение гитлеровцев на берегу Финского залива минированный буер — это точно.

Наши войска прорывали блокаду Ленинграда. Артиллерия два часа вела ураганный огонь.

За эти два часа беспрерывной стрельбы матрос береговой батареи Гришин подал триста снарядов и столько же зарядов. Снаряды тяжелые, подавать их было трудно, приходилось все время нагибаться. Перебрасывая тонны металла и пороха, Гришин за два часа нагнулся и выпрямился шестьсот раз.

К вечеру руки отекли и распухли. Гришину казалось, что у него распухла и голова. Снаряды и заряды надо было не только подавать, но и отсчитывать по маркам: фугасные, осколочно–фугасные, дистанционные гранаты.

Гудела голова, немели руки у всего орудийного расчета дальнобойной морской пушки. Триста раз выстрелила она. Триста раз нужно было повторить слова команды, открыть и закрыть чмокающий замок, зарядить, навести, дернуть за шнур. От стрельбы пушка раскалилась, и краска на ней обгорела.

Морская пушка большая, но деликатная. За ней всегда нужно ухаживать любовно и внимательно, а тем более на морозе, да еще при бешеной стрельбе. Пушка устала. Ей надо бы дать остыть, отдохнуть.

А морякам отдыхать некогда. В перерывах между стрельбой подносили из погребов боезапас, откупоривали длинные цинковые ящики с порохом, подносили, обтирали и раскладывали по маркам снаряды.

У командира орудия младшего сержанта Григория Чикунова голова болела вдобавок за весь орудийный расчет, а людей в нем больше десяти. Через каждые пять–шесть выстрелов Чикунов проверял накатники и давление в компрессорах, следил, чтобы жидкость там не перегревалась. Поэтому пушка даже после трехсот выстрелов работала четко, как новенькая.

Но командир устал. Устал, может быть, больше всех. Накануне он подвозил боезапас и почти сутки не смыкал глаз. Чикунов до войны был мастером па заводе в Ленинграде и лучше всех в орудийном расчете знал, сколько вытерпел его город от врага.

Выпущенные пушкой снаряды били по укреплениям фашистов, складам, батареям, эшелонам, по живой силе. Это значило, что вот эти самые тяжелые снаряды, от которых до плеч вспухли руки, рвали захватчиков на куски. Из штаба передали, что снаряды из его орудия накрыли вражескую колонну. Перебили несколько сот гитлеровцев, — живую силу врага. Это хорошо!..

Потом, когда били по эшелонам, вдали глухо ахнул страшный взрыв. С наблюдательного пункта прокричали в трубку, что в вагонах, наверное, были боеприпасы, и все они полетели к чертям собачьим. Вражеские боеприпасы— тоже хорошо!

Люди у пушки устали до того, что, когда рядом рухнул подбитый «юнкере», никто не захотел далее взглянуть на него.