Дуглас Брайан - Призрак и статуя

— Ковер придется сжечь, — сказал Туллио не без сожаления.

— Она купит новый, — беспечно отозвался Конан. — У нее денег куры не клюют. Она умная женщина и хорошо ведет дела.

— Я уже устал удивляться, — ответил на это Туллио.

Статую обнаружил никто иной, как дворецкий, и то по случайности. Шатаясь от усталости — шутка сказать, целый вечер, ночь напролет и все утро обшаривать просторный дом! — он прислонился к небольшой гипсовой фигурке, украшающей клумбу перед домом, и вдруг статуэтка повалилась на плитки, которыми была вымощена дорожка перед крыльцом. Дворецкий едва успел отскочить в сторону. Гипс разлетелся в стороны, и вдруг в глаза ошеломленному слуге брызнул яркий зеленый свет. Поначалу он даже не понял, что это такое. Лежащий на плитках предмет лучился, искрился и переливался, словно внутри постоянно перемещался самостоятельный источник света. Это была статуя женщины дивной красоты, гладко отполированная и такая нежная, что казалась живой.

— Он нашел ее! — крикнул Конан прежде, чем старик поддался очарованию волшебного предмета. Киммериец увидел зеленое сияние издалека и со всех ног подбежал к статуе.

Одним ударом рукояти меча он разбил ее на сотни сверкающих осколков.

— Что?! — в ужасе завопил дворецкий и закрыл лицо ладонями. Искры зеленого света брызгали теперь со всех сторон, их сияние казалось нестерпимым для зрения.

— Так будет лучше, — спокойно заметил Туллио, подходя поближе и рассматривая осколки. — Их можно будет собрать и отдать шлифовщику. Здесь целое состояние.

— Думаю, что из этих изумрудов можно сделать колье или диадему для Юлии-Медеи, — важно произнес Конан и поворошил драгоценные обломки ногой. — Они идеально подойдут к ее глазам.

Туллио искоса поглядел на киммерийца и вдруг захохотал. Конан обиделся:

— По-вашему, я не разбираюсь в драгоценных камнях?

— Да нет, разбираетесь… — Туллио так и не смог объяснить, что именно его насмешило. Может быть, он смеялся просто от облегчения — потому что весь этот кошмар наконец закончился.

Спустя несколько дней, поцеловав на прощание Юлию-Медею и увязав в кошелек несколько изумрудных осколков — плату за услуги («на память» — как сказала молодая женщина, целуя варвара в губы), Конан покидал усадьбу. Мешок с провизией был приторочен к его седлу, приятные воспоминания легким грузом лежали на сердце, а от дурных он избавился еще прежде, чем скрылась из глаз подъездная аллея, ведущая к парадному входу в дом.