Пустой II. Книга 6 - Артемий Скабер

Поднял правую руку над головой и покрутил плечом. Двигалось легко, словно его никогда и не выбивали. Задрал рубаху, провёл ладонью по боку: кожа гладкая, ни корки, ни рубца. Всё зажило, пока я валялся без памяти, до последней царапины.

Взгляд упал на отцовское копьё. Оно лежало у пролома, там, где я его бросил, когда полез рукой в горло Глота. Наконечник весь в засохшей крови, но у самой кромки, там, где кровь стёрлась, металл блестел, ровный и чистый. Ни пятнышка, ни бороздки. Слюна, которая за пару пульсаций съела нож Краста, а тут никакого эффекта.

Не сейчас. Подобрал копьё и повернулся к пролому. Нужно выбираться, пока светло, есть силы и вонь от дохлой туши не свела меня окончательно с ума.

Разрез на горле Глота я в прошлый раз довёл почти до кости, а за эти дни мясо вокруг раскисло и стало рыхлым. То, что раньше приходилось пилить наконечником слой за слоем, теперь поддавалось почти само. Дорезал шею, стараясь не дышать тем, что оттуда поднималось. Когда остался последний хрящ, упёрся ногой в нарост на лбу и дёрнул голову на себя. Она поддалась тяжело, с чавканьем, и вывалилась внутрь яруса. Рога глухо стукнули о плиты.

На её месте из завала торчал обрубок шеи, тёмный, облепленный мухами, а по краям сквозь щели пробивался свет. Снаружи было светлее, чем здесь. Над обрубком было видно, что лежит сверху: каменные блоки, те самые, что рухнули вместе с перемычкой. Они лежали на плечах и на шее зверя, и за эти дни осели и стали ниже, чем мне помнилось. Один накренился наружу, а другой съехал набок.

Почему так вышло, я сообразил не сразу. Уж больно много света пробивалось сквозь щель. Там, где раньше горбились огромные плечи в наростах, теперь торчало что-то гораздо меньше.

Тушу объели. Кто-то приходил, пока я лежал без памяти, и, судя по тому, как просели камни, не один раз и не один. Рвали здоровенными кусками плечи, бока, всё, что можно было достать, не залезая под обвал. Туша полегчала, и камни опустились вслед за ней.

А если бы кто-то из них решил добраться до головы изнутри… Поёжился и не стал додумывать.

Зато теперь я видел, как выйти. Главное, чтобы всё поехало туда, а не рухнуло внутрь мне на голову. Сначала подпёр свод. От каждого удара Глота кладка по краям пролома обсыпалась, и часть её упала внутрь: несколько обломков, каждый чуть не с половину меня. Раньше я бы и самый маленький с места не сдвинул. А тут присел, взялся за ближний, крякнул, и он оторвался от пола. Тяжело, спина захрустела, но оторвался. Дотащил до края пролома и поставил торцом, так, чтобы он упирался в свод прямо над тем местом, где была перемычка. Рядом поставил второй. Если свод начнёт проседать, пусть хоть на пульсацию примут часть на себя.

Встал перед обрубком шеи, выставил левую ногу вперёд и упёр стопу в плиту. Потянул силу к Корню. Раньше это было как тянуть воду через соломинку, а сейчас сила пошла сама, по всем шести нитям разом, да и Гнездо в стопе откликнулось сразу. Нога вросла в пол так, словно пустила корни на три роста вглубь.

Упёрся ладонями в обрубок. Мягко, склизко, холодно. Стиснул зубы и повёл силу в левую кисть, на Тяжёлую Черту. Восемь нитей, и сила ударила в ладонь так быстро, что я едва успел её придержать и дать ей осесть, как учила Севра.

Толкнул. Туша дёрнулась, сначала на палец, и камни над ней заскрипели. Надавил сильнее, всем телом, от вросшей ноги через бедро и спину в плечи и ладони. Она поползла по слизи и гнили.

Сверху заскрежетало. Блок, который и так кренился наружу, соскользнул первым и грохнулся снаружи так, что заложило уши. За ним поехал второй. Третий на миг завис и качнулся в мою сторону, у меня всё внутри оборвалось, но он ударился о подпорку, отскочил и тоже ушёл наружу.

Посыпались щебень и песок. Под тем местом, где раньше была перемычка, открылась щель, узкая, но пролезть можно.

Убрал Корень и нырнул в щель. Тут же пришлось протискиваться плечами, раздирая рубаху о камень. Я оттолкнулся ногами и выкатился наружу, прямо в пыль и на свет. Позади ещё какое-то время сыпалось и оседало.

Я лежал на спине посреди улицы, глядя в высокое голубое небо с редкими облаками.

Выбрался…

Когда наконец сел и оглянулся на башню, пролома уже не было, потому что на его месте громоздилась куча камней, из-под которой торчало всё, что осталось от Глота: кости, клочья и обглоданные добела рёбра. Задние ноги уцелели, хотя бока с плечами превратились в лохмотья. Земля вокруг была истоптана следами, крупными и помельче. Кто-то пировал здесь не один день.

Отряхнулся и пошёл искать воду. Очень хотелось хотя бы умыть лицо и руки. Было такое ощущение, что вонь от туши намертво въелась в меня. Через две улицы попался двор с каменным корытом у стены, куда с уцелевшей половины крыши стекала дождевая вода. Она была мутная, зеленоватая, с листьями и дохлыми насекомыми.

Пить всё-таки хотелось, вот только привычка оказалась сильнее, поэтому я проверил, откуда шёл сток, раздвинул листья и принялся искать плёнку со следами вокруг корыта.. Обычная дождевая вода, просто застоявшаяся. Зачерпнул немного, понюхал и только после этого отхлебнул.

Вода отдавала тиной и железом, и всё же вкуснее её я, кажется, ничего в жизни не пил. Сделал ещё несколько глотков.

Потом отмыл руки, долго, с силой, сдирая засохшую кровь Краста и слизь Глота. Потом умыл лицо, и холодная вода так его обожгла, что я сразу почувствовал себя живее.

Наклонился плеснуть ещё раз и замер. Из мутной воды на меня смотрело лицо. Моё, наверное. Толком не разглядеть: грязь, листья, рябь. Зато глаза я разглядел хорошо. Они были белыми и мутными, сплошь затянутыми молочной плёнкой, без зрачков и радужки.

Отшатнулся так резко, что запнулся о камень и чуть не сел на землю. Постоял, хватая ртом воздух. Сердце колотилось где-то в горле. Но я же вижу… этот двор, стену, корыто, листья в воде, небо над головой. Будь у меня бельма, я бы ничего этого не различал.

Наклонился снова, медленно, будто отражение могло на меня кинуться. Белые. Помахал рукой перед лицом: вижу каждый