Кукла на троне - Роман Евгеньевич Суржиков

Он сгреб ладонью браслет с очами и компактный самострел, поднялся на ноги.

— Приятно было поболтать с тобой. Еще увидимся.

• • •

Слежку они заметили на Купеческом спуске. То есть, заметил Бакли, а Шестой пялился в небо. С Дворцового острова взмывали шутихи и рассыпались искрами над Престольной цитаделью. Все прохожие задирали головы, глазели на фейерверк, кто-то даже несмело покрикивал: «Слава Янмэй!..» Шпион сделал ошибку: не смотрел вверх, как все, а под шумок решил подкрасться поближе. Вот Бакли его и приметил.

Взял Шестого за локоть, повел по спуску. Шестой бурчал про долбанные праздники и сучьи коронации. Бакли втащил его в двери искровой мастерской.

— Слава императрице, хозяин!.. — крикнул Бакли и получил в ответ:

— Да черт ее знает… может, и слава…

Хозяин вышел, встал за прилавок: косматый и смурной, с усталыми злыми глазами. Бывший солдат, — понял Бакли. Этих сволочей он не любил, хотя и меньше, чем рыцарей.

— Чего вам, парни?

— Зарядить бы очи, служивый.

— Показывай.

Бакли выложил на прилавок самострел. Хозяин выщелкнул стрелу, вынул камушек из крепления на ее острие.

— Это не все, — сказал Бакли и протянул хозяину «кипарис».

— Дрянная штука, — сказал бывший солдат и пожевал губу. — На кой вам этот душегубец?

— Вставь в стрелу заместо «розочки».

— Не встанет, — буркнул хозяин, кажется, с облегчением. — Камень большой, не ляжет в ствол самострела. Забери.

И оттолкнул раскрытую ладонь Бакли с «кипарисом». Тогда Бакли протянул вторую ладонь, пять золотых сверкали на ней.

— А ты возьми стрелку подлиннее, служивый. Пускай камень торчит из ствола, не беда.

— Ты совсем дурак? Его нельзя так носить. Коснешься камнем своей же руки или ноги…

— Не коснусь, не бойся. Заряжай.

Бывший солдат был из этих, странных — тех, кто не хочет денег. Смотрел с отвращением на «кипарис» и на золото. Так смотрел, будто предложили ему съесть коровью лепешку. Бесполезный человечишка, — подумал Бакли. Но вдруг солдат схватил деньги и швырнул в стол. Было ясно: не для себя берет, а кому-то. Сыну, сестре, вдове друга — черт его поймет.

— Давай.

Отнял у Бакли «кипарис» и ушел вглубь мастерской. Там что-то зашаркало, заскрипело, защелкало… Вернувшись, принес самострел, из ствола которого на три дюйма торчала стрела с пылающим оком. Солдат держал оружие как ядовитую змею — на вытянутой руке.

— Возьми. Держи так, к себе не приближай. Убьешься — не моя беда.

— Не надейся, сучонок, — сказал Бакли тихо, чтобы солдат не расслышал.

Они вышли на спуск, и Бакли отыскал взглядом былого шпиона. Мужичонка стоял на той стороне улицы — как бы скучал, как бы разглядывал колбасную лавку.

— Принеси-ка пользу, братишка, — Бакли указал Шестому на шпиона, а затем — на узкий темный переулок.

Спустя две минуты мужичонка извивался, прижатый к стене чьего-то сарая, а Шестой отбивал ему внутренности.

— Простите… — блеял шпион и охал, когда кулак врезался в живот. — Ох. Пощадите… ох!

— Скажи, чей ты, тогда пощадим. Кто тебя послал? Северяне? Аббат? Айра-Медея?

— А?.. Кто?.. Ох!.. Пощадите, добрые люди! Умоляю!..

— Ладно, — буркнул Бакли, — плевать, кто послал. Отпусти его, Шестой.

Верзила отступил на шаг, и шпион некоторое время молча дышал, тупо хлопал глазами, не веря в спасение. Потом расплылся в щенячьей улыбке и бросился бежать. Бакли поднял самострел и пальнул бегущему в спину.

Когда тело перестало дергаться, он подошел поглядеть. Разряд спалил одежду и кожу меж лопаток шпиона, обуглил мышцы. На спине мертвеца чернел огромный смрадный ожог, в центре которого торчало оперение стрелы. Сам «кипарис» вплавился так глубоко в ткани тела, что даже не был виден.

— Южная сука не лгала, — кивнул Бакли. — «Кипарис» — мощная штука. Ну-ка, братец, вытащи его и почисти.

Шестой похлопал глазами:

— Порыться в трупе и вытащить око?

— Оно стоит двести эфесов! Предлагаешь оставить похоронщику? Давай, дружок, принеси пользу.

— Сучья работа, — пробурчал Шестой и склонился над телом.

Вечером в таверне Шестой принес камень Бакли. Но не отдал, а лишь показал и сунул в карман.

— Ты чего это?

— Он не твой, а хозяина. Вот хозяину его и отдам.

— Не мой?

— Не твой. Ты купил его на хозяйские деньги.

Бакли озверел: безмозглая дубина — а туда же, умничает!

— Я — рука хозяина, сучий ты хвост! Я — его доверенный, я — его спаситель! Я тащу хозяина из болота!

— Ты только тратишь деньги и командуешь. А сучьи дела делаю я. Вся грязь мне, а деньги — тебе. Это что, справедливо?

— У меня есть мозги, вот и командую! Понимаешь или нет? Хотя где тебе понять, тупому мордовороту!

В следующий миг Бакли оторвался от земли и завис, хрипя. Ладонь Шестого сжимала ему горло. Бакли ловил воздух ртом, пытаясь вдохнуть. Шестой положил ему на язык камень, что час назад был в теле мертвеца.

— Кто тупой мордоворот? Я?

— Нет, нет…

— Я тупой? Я тебе эту дрянь в глотку затолкаю! Я тупой?! Я?!!

— Нет, прости, братец, ну прости…

Шестой швырнул его на пол, Бакли кое-как поднялся на четвереньки, закашлялся.

— Прости меня, дружок… кха-кха-кха… ну, слетело с языка, сглупил… кха-кха… работа видишь какая нервная… Я и осерчал, а на тебе сорвался… Дурак я… Ну ты же знаешь, как тебя люблю. Всегда же о тебе забочусь, родной мой!.. Кха-кха-кха… Прости, брат!

— Ладно, — Шестой отошел от него, сел, бросил на стол «кипарис». — Давай сыграем.

— У тебя же денег нет.

— Я одолжу у хозяина. Вот этот камушек. Говоришь, он стоит двести?

Бакли сел напротив.

— Ты же проиграешь, парень. И будешь должен хозяину двести золотых. Как вернешь, а?

— Это мое дело, Бакли. Играешь или нет?

Сверху или снизу. Плевать на голову или ползать на четвереньках — вот выбор. Иногда приходится то, иногда другое. Но никого не презираешь сильней, чем тех, перед кем только что стоял на коленях.

— Играю. Я раздену тебя, дружок. И посмотрим, что скажешь хозяину. Как без меня выкрутишься — посмотрим.

Он взял колоду, перетасовал. Шестой не возражал, лишь слушал, как карты шуршат друг о друга. Бакли швырнул ему две и две взял себе. Раскрыл — два короля. Гарантированная