Просто Игрок I - Павел Шимуро

Час назад оно гасло, едва я отвлекался на машину во дворе или на кашель, а под конец горело себе и горело, даже когда я вставал налить воды в чайник.

│ Рост: 20 % │

Гасить его я не стал, так и оставил на левой руке, а правой потянулся к деньгам. Пять девятьсот лежали на столе под сахарницей, а ещё пять сто было на карте.

Выходило одиннадцать тысяч, а первого числа хозяйке за квартиру отдавать двадцать шесть. Переводы она не признаёт, берёт только наличными, приезжает за ними сама на машине дочери и пересчитывает при мне дважды, слюнявя палец, а потом ещё проверяет, не течёт ли кран на кухне и на месте ли её сломанный пылесос в кладовке, который она мне почему-то не дает выкинуть.

Аванс через три дня, только из него почти всё к ней же и уйдёт, а жить потом до десятого, пока не придёт остальное. Платят нам в конторе, если с премиями, не так уж плохо, по нашим меркам даже прилично, и в притирку хватает на всё.

Мужику, который и штурмы прошёл, и камеры смотреть умеет, в Туле и побольше бы нашлось, только везде, где платят побольше, первым делом пробивают прошлое, а после обещают перезвонить и все тут.

Никите в этом месяце я не отправил ещё ничего. Отправлял я ему и так копейки, когда тысячу, когда две, и каждый раз перед тем, как нажать «перевести», думал, не стыдно ли такое посылать. В ответ он всегда писал одно «спасибо» с точкой в конце, и я каждый раз смотрел на эту точку дольше, чем на само слово.

А сейчас сидел и смотрел на пятисотки, которые сутки назад лежали на плитке возле рогатых, и выходило, что без них денег у меня было бы ровно вдвое меньше.

Прикидывал я, на что хватит до десятого, и тут в голове мелькнуло, что до десятого ещё надо дожить. Только думать об этом дальше я не стал, потому что мысли сами вернулись к рогатым у касс, к булаве, к тому, сколько денег и прочего можно вынести из такого разрыва, если пройти его до конца, и на что ещё сгодится сияние, кроме как светить на пальцах.

Давно я с утра не думал ни о чём, кроме того, как дотянуть до вечера, а тут с самого утра голова была занята разрывами и умениями, и мне это, честно сказать, нравилось.

Полез в холодильник, где было абсолютно пусто. Последние пельмени я вчера доел, осталась полпачки сливочного масла да горчица на дверце, которую я покупал ещё под холодец на новый год, который так и не сварил.

Чай у меня был, только от него уже тошнило. К тому же, голова после такой ночи была как ватная, и захотелось вдруг нормального кофе, а к нему чего-нибудь сладкого, хоть пряников или рулета какого. Сладкого я не покупал, наверное, с весны.

Круглосуточный «Перекрёсток» у нас возле стадиона, до него минут десять дворами. Сияние с левой руки я убрал — просто перестал про него думать, и оно погасло.

Куртку с разошедшимся рукавом надевать не стал, накинул старую ветровку, а кепку натянул пониже, чтобы распухший нос не так бросался в глаза. Сунул в карман карту и пятисотку, остальное оставил на столе под сахарницей.

…

На улице было ещё сумрачно. Фонари во дворе уже погасли, а солнце так и не вылезло, и было так серо, что лицо встречного разглядеть можно, только если он совсем рядом пройдет.

Только кому ходить в такую рань? Во дворе одни кошки. Их у нас штук десять, если не больше, и двор они давно считают своим. Днём шастают между машинами, едят из крышки под туями, спят на капотах, где потеплее, а под вечер дерутся у подвала так, что орут на весь дом.

Прикормили их местные, вот они и плодятся. Трёхцветная ходит с пузом чуть ли не каждые два месяца, и куда потом деваются котята, я так и не понял — то ли их разбирают по подъездам, то ли сами куда-то пропадают.

Напротив нашего дома стоит такая же старая пятиэтажка, только кирпичная, и на третьем этаже у неё до сих пор висит на балконе выцветший до розового красный бумажный фонарь. Про него мне как-то рассказали мужики в гаражах, когда я остановился у них прикурить.

В четырнадцатом году в тот дом заехали китайцы, человек тридцать, если не больше, снимали по три квартиры на подъезд и работали где-то на стройке за городом. Поначалу, по словам мужиков, житья от них не было — по ночам шум, у подъездов мешки с мусором, а на балконах сушилось что-то, от чего пахло на весь двор. Участковый ходил к ним чуть ли не каждую неделю и ничего не мог добиться, потому что по-русски там никто не понимал, или делал вид.

А потом в один день они все пропали, будто их и не было. Квартиры стояли пустые до весны, мусор за ними вывозили дворники, а фонарь так никто и не снял. Кто-то из мужиков сказал, что это у китайцев примета к деньгам, вот его и не трогают.

К стадиону я всегда хожу напрямую, через гаражи за соседним домом, потому что так выходит вдвое короче, чем вокруг по улице. В дни, когда играет «Арсенал», тут не пройдёшь, ибо машины стоят по обе стороны проезда, мужики в шарфах пьют пиво прямо на капотах, а полиция потом ходит по гаражам и гоняет тех, кто прячется за ними по нужде.

Сейчас там было пусто. Кооператив старый, гаражи тут ещё от завода давали, и половина из них давно брошена, ворота проржавели, а в проездах между рядами стоят лужи, которые не высыхают даже в августе.

На одних воротах белой краской написано «ПРОДАЮ» и номер телефона, и надпись эта висит, сколько я тут хожу, а номер уже наполовину облез. На других нарисован череп и подписано «НЕ ПАРКОВАТЬСЯ, КОЛЮ ШИНЫ», и кто-то сбоку дописал маркером «сам ты колюшина».

Под вечер в гаражах собираются мужики, и почти всегда одни и те же. Ставят раскладной столик у чьих-нибудь открытых ворот, режут на газете колбасу и квасят до темноты, а машины у них при этом стоят как попало, одна вообще поперёк проезда.

Проезды тут узкие, на одну машину, и стоит кому-нибудь въехать с другого конца, как начинается ор на весь кооператив, кто кому должен сдать назад, да такой, что у нас во дворе