Фамильяр - Ли Бардуго

Дон Густаво тяжко вздохнул и отодвинулся от стола.

– Пожалуй, пора нам…

– Лусия нам кое-что покажет. – Валентина стояла на своем.

– Да что с тобой не так? – прорычал дон Мариус. – Ты позоришь меня и мой дом.

– Я всего лишь хотела…

– Нет бремени тяжелее, чем глупая жена. Приношу вам извинения, дорогие друзья, дон Густаво.

– Прошу, – взмолилась Валентина, – я… Если бы вы только видели…

– А она все никак не умолкнет.

Дон Густаво рассмеялся.

– Как там говорили поэты? Господь даровал женщинам красоту, чтобы соблазнять мужчин, а дар речи – чтобы лишать их рассудка.

Лусия не собиралась поднимать взгляд. Не желала видеть блеск слез в глазах Валентины, ухмылку женщины в жемчугах, самодовольных краснолицых дона Мариуса и дона Густаво. И мысли не держала взять бокал венецианского стекла – безупречный, прозрачный, как капля дождя, – из набора, подаренного Ордоньо на свадьбу; донья Валентина доставала эти бокалы только по особому поводу.

Лусия разбила бокал об стол.

В комнате воцарилось безмолвие. Гости уставились на нее. Женщина в жемчугах поднесла ладонь ко рту.

Лусия почувствовала себя так, будто взмыла к потолку, миновала крышу и поднялась в ночное небо, будто руки ее потеряли форму, выгнулись и превратились в крылья. Валентина узнала бы чувство, которое наполнило кровь Лусии, эту дикую и жуткую силу, то же безумие, которое вынудило ее саму рассыпать рис и дать Лусии пощечину. Я способна на что угодно.

Лусия захлопала в ладоши – громко и быстро, маскируя слова песенки, которую напевала, ее стремительный, бодрый мотив. Она развела руки над осколками разбитого бокала, те взметнулись, словно лепестки цветов, поднятые неощутимым ветерком, и образовали розетку; едва слышный «дзынь!» – и бокал вновь стал целым.

Гости ахнули. Валентина испустила радостное «Ух!»

– Хвала Господу! – вскричал дон Густаво.

– Чудеса! – произнесла его жена.

Дон Мариус застыл с открытым ртом.

Лусия взглянула на свое отражение в бокале – все том же, но уже другом, одновременно испорченном и безупречном.

Лусии не спалось. Она лежала на земляном полу погреба и разглядывала полки, банки с соленьями, гирлянды чесночных головок, свиные окорока, похожие на отсеченные конечности. Лусия подумала было зажечь свечу и почитать, но из книг у нее было только руководство Алехо де Венегаса по благочестивому умиранию[7]. Тетя отдала его Лусии в последний визит, и Лусия припрятала книгу за банкой маринованных яиц, к которым никто никогда не притрагивался.

– Можно в следующий раз поэзию? – взмолилась Лусия.

Хуалит только посмеялась.

– Бери что дают и скажи спасибо.

Впрочем, поэзия вряд ли принесла бы ей хоть какое-то утешение. Слезы не шли, пусть поплакать и хотелось. Лусия просто смотрела в темноту, не способная постичь, что натворила. Казалось, будто она стоит у подножия стены и смотрит вверх. И невозможно понять, насколько высока и широка эта стена и какой формы само здание. Дворец это или тюрьма?

Все закончилось, сказала себе Лусия. Дело сделано. Валентина довольствовалась результатом. Наступит утро, и ты проснешься, замесишь хлеб, сходишь на рынок – и на этом все, повторяла Лусия, пока наконец не уснула.

Пришел рассвет, воздух был холоден, на улице ни души – если не считать кошек, крестьян и рыбаков, перекликавшихся друг с другом где-то в районе площади. Лусия, стараясь не думать, подошла к фонтану и наполнила ведра. Рядом с лотками рыботорговцев в своем кресле сидел Лоренцо Ботас. Он проводил там дни напролет: отсчитывал сдачу, заворачивал макрель в бумагу и в конце концов засыпал; тогда сын закидывал его к себе на плечо и уносил домой.

– Дыба, – как-то пояснила ей Агуэда. – Лоренцо подвесили к потолку, а к ногам прикрепили грузы. Потом его сбросили вниз. Уж не знаю, сколько раз. Кости у него больше на место так и не встали.

– За что инквизиторы его арестовали?

– За шутку про Приснодеву. За непристойную шутку. Старик всегда был паскудником. Если бы покаялся чуть раньше, наверное, до сих пор ходил бы на своих двоих.

Шагая домой, Лусия старалась не думать о выбитых из суставов костях старика. Она – не девчонка в чистом фартуке возле стола, движимая жалостью, злостью или еще чем-то, столь же бесполезным. Тот вечер – лишь сон, бокал – не бокал, а мыльный пузырь, рожденный и уничтоженный единым выдохом. Если просто отгонять мысли о случившемся, то, может, выяснится, что ничего и не было.

Лусия оберегала эту пустоту в голове, как тот самый мыльный пузырь, окажись он у нее в руках. Она думала только о муке и воде, о замешивании теста, о жаре, исходящем из очага, о пергаментной шелухе луковиц, выскальзывающих из рук, о пахучем соке, которым истекала их разрезанная плоть. Лусия отметила появление Агуэды в дверях кухни, грохот посуды и черпаков, когда та принялась за свой ежедневный труд. Сегодня ворчание кухарки успокаивало. Лусия не желала замечать, что этим утром донья Валентина так и не спустилась их обругать. Не желала ничего слышать – но тут во входную дверь постучали, и звук эхом разнесся по комнатам этажом выше.

В дом Ордоньо посетители захаживали редко, а уж в такую рань – вообще никогда.

Через двадцать минут стук раздался снова – в дверь внезапно забарабанили, будто на пороге загремели копыта. Лусия зашипела – нож соскользнул с чеснока и вонзился ей в палец.

– Идиотка! – Агуэда ударила Лусию по руке деревянной ложкой. – Хватит заливать кровью овощи.

Лусия замотала палец тряпкой и вернулась к работе. Агуэда принялась напевать, словно кровавое жертвоприношение Лусии подняло ей настроение.

Железный дверной молоточек стучал и стучал. Все утро напролет.

Агуэда поцокала языком.

– Да что там творится-то? Поди, умер кто?

Возможно, подумала Лусия. Возможно.

– Лусия. – Голос Валентины змеей заполз в кухню. Сегодня ее шаги звучали легко, как если бы она спускалась пританцовывая, и щеки у госпожи сияли даже в тускло освещенной кухне. – Пойдем со мной.

Валентина привела судомойку в свою опочивальню на втором этаже. Впервые в жизни она испытывала удовольствие от предвкушения. Ухаживания Мариуса были недолгими и безрадостными, приготовления к свадьбе – сродни деловым хлопотам. Она покинула родительский дом без всякой помпы – будто шкаф передвинули от одной стены к другой. Но сегодня Валентина