Дипломная работа. Книга 2 - Василий Кораблев

за шкирку и потащил за собой. Мы выбежали из зала и побежали по коридорам. Стены дрожали, мы чувствовали, что за нами гонятся, под нашими ногами зашевелился пол, но мы не останавливались. Даже когда вбежали в зал с золотыми статуями и прямо перед нами провалился потолок вместе с змеёй Наиной. Мне тогда показалось, что она стала в десятки раз больше. Настоящая Годзилла на нересте. Змея забила хвостом, расшвыривая мешающие ей статуи, она явно искала нас, а мы, прошмыгнув мимо, свернули в ближайший коридор и побежали уже по нему, целясь срезать себе дорогу, и мы почти добежали до своих комнат, но тут нам дорогу преградили колючие кусты. Моя жена Присцилла, кажется, догадалась о нашей задумке или поняла, о чём ей толковал предатель Засада, но в любом случае в покои нам уже было не попасть. Нас выдавливали в ближайший зал. Я принялся рубить шипы золотым серпом, но это не помогало. Денис бросил в ветки последнюю бомбу — тоже мимо. Шипам было наплевать. И тут снова появился каракат. Он беспрепятственно проник через колючие заросли и скрылся в глубине коридора. А спустя несколько томительных минут пол под нами снова задрожал, а заросли колючек принялись усыхать, и мы поняли, что у караката всё получилось. Но оставался один нерешённый вопрос: а как нам, собственно, выбраться? Тогда я предложил товарищу вернуться в зал, где нас сочетали с нашими бабами законным браком, и там уже на месте обговорить, что дальше делать. Денис согласился. И мы побежали обратно. И вовремя. Вокруг нас всё начало рушиться. Схлопывались и исчезали коридоры, пропадали двери, скрывавшие за собой комнаты, и по идее нам бы следовало бежать в сторону конюшни, где точно были двери, ведущие к выходу, но в таком случае наш путь всё равно лежал через зал, где сейчас умирали наши жёны. И вот мы оказались там, и что удивительно: среди кучи трупов мы обнаружили чуть живого Засаду, хрипевшего из последних сил. Там же мы обнаружили и наших жён Присциллу с Наиной. Они лежали в привычном для глазу виде и были ещё тёпленькие. А Засада, умирая, сказал нам, что для того, чтобы выйти на свет божий, нам надо съесть сердца наших жён, но только один Зевс ведает, выживем ли мы при этом или нет. Так что вот, Фёдор Михайлович, засим прощаемся с вами. Сейчас мы вскроем своих, не знаю, как их уже обозвать, супружниц? И там уже будет понятно: жить нам или умереть. Засаду мы порешили оставить на десерт. Мы его скушаем уже из принципа. Очень уж он нас, простите, обидел. Всего вам, как говорится, наилучшего, и если чего — запомните меня с Дениской хорошими людьми, а не позорными каннибалами.

Вот правильно умные люди говорят, что неправильный опохмел приводит к продолжительному запою. Так и случилось. Сначала пили за спасение приключенцев, потом за свадьбу, потом поминали молодых жён, а потом пришлось пить уже от испуга, потому как взорвалась статуя богини Акесо и Достоевский был вынужден с горечью признать, что он круто попал на бабки.

От неё не осталось ни одного целого кусочка, она просто превратилась в пыль, а энергетический контур жёлтого цвета, оставшийся на месте статуи, немного померцал, поискрился, потом вдруг вытянулся, превратившись в узкую полосу, и его затянуло в скелет.

— Выродок поглотил Акесо, — очумело пролепетал электронщик. — Мама дорогая. А почему так?

— Сильный жрёт слабого. Вот он и забрал своё, — проворчал пенсионер, недовольно оглядываясь и изучая последствия взрыва. — Саркофаги вроде целы, в пылище всё, надо бы включить вытяжку.

Афоне выдали совок и метёлку и велели прибираться. А пока он бегал в поисках воды и ведра с тряпками, на столе появился целый ящик «Посольской».

— В Берёзке брал, — хвастался пенсионер. — Ещё за СКВ.

— А я? — оскорблённым тоном спросил Афоня.

— А ты молодой ещё. Иди работай, — посоветовали ему.

Несчастный электронщик битый час подметал вокруг саркофагов и слушал, как от стола доносится звон стекла и весёлые частушки в стиле — «Калина-Малина, хрен большой у Сталина». А потом куклу вырвало, и это был, как объяснил пьяный в дугу Достоевский, защитный механизм, предназначенный для опорожнения внутренних полостей. «Не понимаешь, бля? Он тут у меня столько тушёнки сожрал — ни одному прапорщику за год не продать, но еда-то никуда не девается. Она киснет и портится, а когда начинается процесс гниения, срабатывает защита. У него же главная функция — хранение внутри себя различных предметов. Вот такой вот чемодан на ножках. Смотри — как его полощет».

Костомаров очень обиделся сравнению блистательного учёного с чемоданом и полез драться. Со стола полетела посуда, пенсионер и кукла месились в луже нечистот, толкались, говорили друг другу всякие гадости и призывали Афоню в свидетели, а тот, послав их обоих к чёртовой матери, отошёл к проектору, но и там было не лучше. Рукопись показывала стихи. Судя по всему, их бормотал Валера.

Зашли вчетвером,

Вышли — втроём.

С этих пор в мае

Плачем и пьём.

Он был отец,

Он был вдовец.

Лучше бы дома

Пас он овец.

Семеро суток

Клейстер, вода.

Этого мне

Не забыть никогда.

Муха, Рустам,

Я — дурачок.

На память остался

Фаруха значок.

Высотка, жара,

Духота, техэтаж.

С кидалой связался

Затеять монтаж.

Три штукатура и я,

Взаперти.

Нам от беды

Нипочём не уйти.

Третьего мая

Заложный мертвец

Выйдет из спячки —

И всем нам конец.

Пробыли там

До седьмого числа,

Но у Фаруха

Другая судьба.

Сброшен был в шахту

Оживший мертвец.

Только у сказочки

Грустный конец.

Зашли вчетвером,

А вышли втроём.

С этих пор в мае

Плачем и пьём.

Афоня нахмурился. Промотать текст назад он не мог, обычно этим занимался Костомаров, поэтому оставалось лишь наблюдать. Что там по тексту? Скушали уже сердца своих жён? Вроде бы, да. А потом их таращить начало. Последствия интоксикации. Вон как сильно их накрыло — даже Акесо не выдержала. Последние пару часов рукопись выдавала настоящую галиматью. Воспоминания. Переживания. Образы. Откровения, а к этому ещё и галлюцинации, но что же будет дальше? Они умрут — и рукопись будет закончена?

Позади него громко зазвенело упавшее ведро, и электронщик обернулся. Да ё-моё! Как же вы достали!

Пенсионер и учёный закончили выяснять отношения и начали обниматься. Достоевскому приспичило по малой нужде. Приспустив брюки, он прицелился прямо