Клуб четырёх теней - Валери Рэм

Марк срывается с места и бежит, чтобы забрать его. А Проводник даже не пытается его остановить. Какую игру он затеял?

И тут Перовская, которая все это время наблюдала со стороны, подлетает к Фурманову. Ее глаза горят, наливаются красным:

— Ты обрел меня на страдания… Моя жизнь оборвалась из-за тебя!

— Я лишь выполнял свою работу… — с сожалением говорит он.

— Этот кулон — твое проклятие и твой способ остаться здесь. Но я не позволю этому случиться!

Дело плохо. Если Перовская не согласиться, чтобы ее освободили, то они ничего не смогут сделать. Им остается лишь наблюдать.

— Тогда он заберет тебя, — произносит Фурманов.

Перовская вдруг замирает. Ее взгляд темнеет.

— Да, я продолжу жить, но ты освободишься, — Фурманов указывает на Проводника, — а если попадешь к нему, то навсегда останешься его пленницей.

Проводник почему-то не вмешивается, продолжая наблюдать. Владу на секунду кажется, что он наслаждается развернувшимся представлением. Он будто питается этим.

Марк в это время всматривается в свое отражение, но Варя его останавливает, дергая за руку:

— Марк, прошу! Ты ходишь по краю.

— Я не позволю, чтобы с тобой что-нибудь случилось.

— Ради меня…

Марк замирает. Не мигая, он смотрит на Варю, а затем опускает голову.

Фигура подплывает к ним:

— Фурманов станет моим пленником, но так вы сможете освободить Перовскую, не нарушая ваши… Правила.

Влад с сожалением смотрит на Фурманова, который находится в замешательстве. Но они обещали ему помочь…

— Было непросто на него выйти, — продолжает Проводник. — Но подбросив вам поддельный кулон…

Внутри Влада все замирает. Фигура знает, где находится их штаб-квартира.

И тут Фурманов делает шаг вперед:

— Кажется, что это наилучший выход.

— Но вы… — вмешивается Варя.

— Перовская права: я обрел ее на страдания. И себя. Мне пора заплатить за то, что я сделал.

Все-таки Фурманов принимает свою участь. Он, наверное, долго таил это в себе, но все же осознал, что совершил ошибку еще тогда, больше двух веков назад. Он нес свою ношу все это время, но хотел жить. Однако сейчас готов заплатить за грехи.

— Главное, чтобы Варя избавилась от проклятия, — говорит Марк. — На остальное мне плевать.

Варя же находится в замешательстве. Влад не знает, сколько времени прошло, прежде чем он кивнула.

Фурманов закрывает глаза, будто уже со спокойной душой принимает свою участь. Наверное, это правильное решение. Наверное, все так и должно случиться.

Перовская медленно поворачивается к Владу. Не к Варе или Марку. Именно к нему. Влад вытягивается, как струна, но выдерживает пронзительный взгляд Перовской. Но между тем, кажется, что в ее глазах таится что-то грустное, печальное и потерянное. Она больше не будет пытаться навредить или продолжать держать свою линию революционера. Перовская просто осознала, что не все в это мире решается борьбой. Иногда лучше отпустить. В том числе и себя.

— Ты понял меня, — шепчет она.

Влад не уверен, говорит ли она вслух или только в его голове. Что-то тяжелое и холодное покалывает в груди.

— Ты не хотела смерти, — произносит Влад дрожащим голосом. — Ты хотела, чтобы тебя помнили.

Кажется, что даже дождь вокруг замирает. Перовская будто становится живой. И впервые выбирает сама.

— Помнят, — Влад делает шаг к ней. — Теперь точно помнят.

Проводник кладет ладонь на плечо Фурманова.

— Готов?

Тот без колебаний кивает.

Тишина накрывает двоих как волна. И они исчезают.

Перовская поворачивается к Марку. Он уже в это время всматривается в отражение кулона, чтобы освободить Перовскую.

Мир меняется. Нить оборвалась, но видимый след все-таки остается.

Иногда должно упокоить не мертвых, а то, что удерживает нас.

Дождь прекращается. Варя дрожит от холода, Марк стоит поодаль от них. И Влада вдруг осеняет:

Это не конец, а начало расплаты.

Мои чувства слабы.

А его разгораются, словно пожар.

Варя

После пробуждения Эля стала психически нестабильна. Она что-то бормотала себе под нос, не в силах себя сдерживать, выкрикивала неизвестные имена. Варя так и не смогла навестить ее, потому что к ней не пускали врачи. Она узнавала подробности состояния Эли только через ее родителей.

Как только здоровье Эли улучшилось, ее перевели в общую палату, но она все еще оставалась под тщательным наблюдением.

В больнице Варя не идет по привычному коридору. Она шагает в другой корпус, совершенно в противоположную сторону. И это было несколько непривычно: зеленые стены, выцветший деревянный пол. Даже казалось, что здесь запах совсем иной: лекарства вперемешку со свежим весенним воздухом. Тем воздухом, который дарит хоть какую-то надежду.

Палата пятьсот сорок один. Варя уже запомнила номер как дважды два. Она выдыхает, стискивая в руках пакет с фруктами и заходит внутрь. Когда она видит спящую Элю, сердце как будто сжимают в кулак со всей силы. Варя тихо присаживается рядом, разглядывая новую палату, в которой теперь будет находиться Эля. Затем Варя переводит взгляд и на подругу: лицо было не таким уж бледным, только веки слегка дрожат, а ярко-рыжие волосы будто растеряли былой лоск.

Варя подумала, что Элю скорее всего накачали успокоительным, чтобы она оставалась стабильной, поэтому та не отреагировала на ее приход.

— Кто здесь? — сквозь сон спрашивает Эля, еле шевеля потрескавшимися губами.

Варя начинает кусать ногти, обдумывая, что же ей ответить. Но Эля ее опережает. Она поворачивает голову в сторону Вари и безразлично произносит:

— А, это вы…

Варя закрывает глаза, пропуская через себя несколько тысяч ударов под дых, в сердце, в душу. Если бы это было взаправду, то на ее теле не осталось и живого места. И не только на теле…

— Зачем вы ко мне пришли? — Эля вопросительно смотрит на Варю. — Мы с вами раньше были знакомы?

Варя сглатывает и тут же протягивают руку. На кисти завязана красная нить. Такая же, как и у Эли.

— Да, были… — выдавливает из себя Варя.

Она бы хотела броситься к ней в объятья, прижать к себе, рассказать все, что с ней случилось за этой время, ободрить. Но символ их дружбы походу никак не трогает Элю, потому что, смотря на него, она лишь отводит пустой взгляд.

Варя решает не давить на нее, поэтому прячет нить под рукав кофты.

— А вы не знаете, где