Сыскарь с того света. Книга 2 - Валерий Пылаев

Маленькая, тонкая, с черными волосами и огромными глазищами на бледном лице. Все вокруг — за исключением разве что Елизаветы Генриховны — за весну уже успели загореть, однако у невесты кожа осталась почти прозрачной. До такой степени, что я даже от порога церкви разглядел голубую жилку на виске.

Красивая. Не просто хорошенькая, как сказала бабушка, а из тех, на кого оглядываются на улице — только красота эта была какая-то измученная. Будто выцветшая, с тенями под глазами и с тем выражением лица, которое бывает у людей, не спавших вторую ночь. Невеста вцепилась в локоть Рагозина, едва ступив на землю — словно боялась упасть.

А он на нее даже не смотрел — зато с гостями уже здоровался во весь голос, успевая на ходу пожимать руки господам и отвешивать дамам комплименты, за которые в любой другой день, пожалуй, рисковал бы получить сразу с дюжину вызовов на дуэль от разгневанных братьев и супругов. И близость церкви его, похоже, нисколько не смущала.

Мезальянс — слово всплыло само.

И не только по положению или возрасту. Жених с невестой выглядели так, будто стояли рядом исключительно оттого, что Всевышний то ли не досмотрел, то ли решил развлечься со скуки, состряпав столь необычную пару.

И я, пожалуй, заподозрил бы, что бедняжку выдают замуж силой — вот только смотрела она на Рагозина снизу вверх, не отрываясь. И не так, как смотрят на человека, за которого выходят по расчету или от безысходности. В этом взгляде было что-то тихое, упрямое и почти отчаянное.

Видимо, то самое чувство, которое принято называть словом любовь.

Они двинулись к церкви. Рагозин шел уверенно, будто броненосный крейсер, а невеста семенила рядом, на каждый его шаг делая по четыре. Гости потянулись следом. Из открытых дверей доносилось пение — хор уже начал, негромко, на два голоса.

Не дойдя до паперти десяток шагов, невеста вздрогнула — я заметил, хоть и шел заметно позади. Дернулась, будто ее окликнули, и на мгновение остановилась. Рагозин не заметил, потянул за собой, и она пошла дальше, но теперь уже иначе — еще тяжелее и медленнее, с каждым шагом все заметнее повисая на его локте.

Народ вокруг зашептался.

— Ей, никак, худо. — Бабушка тронула меня за рукав и проговорила, почти не разжимая губ. — На сносях бедная, точно тебе говорю. Иначе кто ж даст в Петров пост венчаться?

Я молча кивнул. И про себя помянул нехорошим словом жениха, которому не хватило ума перенести свадьбу. Не знаю, видел он или нет, но невеста едва держалась на ногах. Цеплялась за него, вздрагивала каждый раз, когда наверху били колокола.

А потом вдруг замерла на самом пороге — и упала. Не споткнулась, не оступилась — просто медленно осела, будто из нее разом вынули все кости. Рагозин не успел подхватить, только дернулся, и она соскользнула с его руки на каменные ступени. Тихо, без крика, и платье разметалось по паперти белым пятном.

Народ ахнул. Кто-то из женщин вскрикнул, кто-то уже спешил на помощь. А Рагозин так и стоял над невестой. Растерянный, большой и совершенно беспомощный — видимо, никак не мог сообразить, то ли поднимать, то ли не трогать, то ли еще чего.

— Доктора! — закричал старичок с козлиной бородкой, пробираясь мимо и задев меня плечом. — Есть тут доктор?

Я тоже шагнул вперед — и остановился.

Что-то заставило меня оглянуться. Не звук, не движение — а то самое чутье, которое порой стоит второй пары глаз на затылке. Я повернулся и посмотрел через двор назад, мимо крестов и надгробий.

Елизавета Генриховна стояла прямо за воротами — у самой невидимой линии, отделявшей улицу от кладбища у церкви. И смотрела почему-то не на толпу вокруг невесты, а выше — туда, где между колонн наверху еще гремели колокола. Внимательно, чуть нахмурив брови — будто пыталась сложить что-то в уме, и никак не могла. На бледном лице старой вампирши застыло недовольство, изрядно разбавленное тревогой.

Вот только удивленной она не выглядела нисколько.

— И на основании этого, Сергей Иванович, возьмусь утверждать — дело окончено.

Я протянул папку через стол. Как бы не неделя возни — и все уместилось в шесть листов казенного формата. Черт, обобравший купца Салтыкова на Литейном, задал нам работы изрядно: уходил дворами, сиганул через крышу, а потом засел на поленнице и брыкался копытами — снимал Тойво, за шкирку.

Но поймать — полдела. Куда сложнее оказалось растолковать самому пострадавшему, что никакой нечистой силы в природе не существует, а рога под картузом ему привиделись с перепою. Купец Салтыков был в вере крепок, обстоятелен и употреблял разве что по самым большим праздникам — что осложняло дело самым решительным образом.

— Ну, вроде и правда окончено.

Полоцкий взял папку, пролистал не читая — и закрыл.

За стеклом стояли белые сумерки: петербургское безвременье, в котором попробуй разбери, что там сейчас — то ли рассвет, то ли вечер. В середине июня ночи в столице не бывает. Фонари горели вдоль Фонтанки, но скорее по обязанности — небо и само справлялось.

Часы на стене, впрочем, не врали. Десять вечера. Засиделись — хотя когда бывало иначе? Такая уж у нас служба.

Кабинет к этому времени обычно обретал особый вид — не присутственного места, а скорее берлоги. Стопки бумаг на столе множились быстрее, чем убывали, однако к ночи их теснили чашки с остатками чая, которые Тришка постоянно забывал убрать, и тарелки с пересохшей сдобой. А сам Полоцкий без спешки перемещался из-за стола на диван, и там уже располагался работать дальше. А может, даже оставался спать — я до такого часа обычно все же не задерживался.

— Тогда свободен, Петр Алексеевич. Ступай домой. Отоспись как следует. Завтра…

Договорить его высокородие не успел — из коридора донесся хорошо знакомый шум: топот босых ног — крохотных, каждая с мою ладонь. Потом дверь распахнулась, и в кабинет влетел всклокоченный Тришка. Перемахнул порог, метнулся через кабинет уже на четвереньках — видимо, чтобы разбежаться получше — и сиганул на стол. Запрыгнул прямо на бумаги, разметав верхнюю стопку, и протянул Полоцкому записку.

— Велено передать!

Морда у шиша была, надо сказать, изрядно перепуганная. Уж не знаю, кто отправил его с посланием, но распереживался Тришка настолько, что даже забыл попросить копеечку — а такое на моей памяти случилось от силы дважды. Он покосился на меня