Дипломная работа. Книга 2 - Василий Кораблев

к воеводе, а там уже споро всё свалить на происки колдуна. Правильно! Это же он всех убил и запутал. И Никифора Егорыча, и Щуку Ивановича, и Ерёму, и Глузда, упокой господи его душу угоревшую, а ещё сподвиг на поджог двух безродных. Радость, что можно теперь без опаски всё свалить на другого, окрылила его, и он уже почти нисколечко не боялся. Ни того, что впереди бегали и метались в дыму горожане. Ни пожара, обуявшего весь город и грозившего выжечь всё подчистую, ни гнева воеводина, а чего теперь бояться? К речке, к речке скорей. Там его лодка, и там он без опаски переживёт эту ночь. Всё теперь будет ладненько.

И каково же было его удивление, когда он обнаружил, что прибежал обратно в острог и уселся на бревно, которое ему любезно предложил Рожа. Подьячий не понимал, очумело вертел башкой, потому что буквально несколько мгновений назад видел перед собой речку и спасительный берестянник. Он людей, спасавшихся от пожара, видел, женщины кричали, ребёночек чумазый всё тятю звал. Как же так... Подвела плоть строптивая. Своими же ножками да в адову пасть.

— Ах-ха-хо... Чур меня, чур! Рожа-батюшка... — выпучив глаза, забормотал он, пытаясь вспомнить слова молитвы.

Колдун предстал пред ним голышом. Морщинистый, старый, седые длиннющие волосы, казалось, у него росли повсюду, отчего и почудилось сначала, будто бы он в шерсти. Или не почудилось? Нет, обликом колдун точно был человек, но с головы до загривка и вниз по хребту шерсть точно, как у зверя какого, и борода до пояса, а кожа словно у черепахи.

— Кому Рожа, а кому и Максимильян, — поглаживая бороду, поведал проклятый старец. — Дедушка Максимильян, значит. Самый главный из барсуков. Понимаешь, к чему я клоню, Истомушка?

— Верой и правдой! — заскулил, задирая голову к ночному небу, подьячий. Он почувствовал позади себя странное шевеление. Длинный, липкий язык всё же настиг его, опутал члены, спеленал грудь и теперь подбирался к самому горлу:

— Не погуби...

Зловредный колдун мерзко захихикал.

— Я и не собирался, гнидушка. Станете вы частью единого общего дела, а большего от вас и не требуется.

Подьячий захрипел.

— Открой, открой ротик, не стесняйся, — посоветовал ему Максимильян. — Я заберу ваши языки и отдам их внукам своим. Валерке да Дениске, а вам они уже ни к чему.

В этот момент застонал и зашевелился Гришка. Он попытался было вырваться, но путы были крепки, и он лишь матерно облаял колдуна, очевидно надеясь, что тот сгинет, не стерпев сраму. Но Рожа нисколечко не боялся брани. Вместо того чтобы препираться с Гришкой, он просто пнул его босою ногою по рёбрам, да так, что тот буквально заревел от боли.

— А ты ещё не понял? — склонился над ним злой колдун. — Мнишь себя умником да затейником, а того не ведаешь, что ты всего лишь телок на привязи. Это же я вложил в твою голову мысль найти языки, это же я надоумил тебя зарезать Ерёму, и всё для одного общего дела. А вы, бедолаги, думали, будто бы я завиварь мелкий.

Тут ему на глаза попалось ведро с водой, и колдун, словно бы разом забыв о своём деле, принялся умываться.

— Три года я стойко ждал. Терпел муки, лишения и казённую худобу, — рассказывал он. — Но теперича мой срок вышел, но не уходить же с пустыми руками? Вот для этого я и забираю себе казну Подгорецкого. Пользуясь случаем, хе-хе, ну а он пусть с этой ночи именует себя Погорецким. Заслуженно. Так что спасибо вам, подьячие, за Валерку с Дениской и за помощь вашу великую, низкий поклон. Ну, не ревите так, не стоните. Будет вам, будет от меня награда. Вместе с языками я заем вашу память, и с этой ночи вы будете словно дети малые. Сопли, слёзы, агу-ага... С покалеченных головой спросу нет, а значит, доживать будете при храме, у паперти, аки голубки божии.

Он не торопился. Делал всё обстоятельно, словно мясник на бойне. Умылся, подровнял ножом седые космы, затем притащил откуда-то рогожку, коей лошадей укрывали, и тем же ножом вырезал в ней дырку для головы. Обрядившись в неё, подпоясался пеньковой верёвкой и при этом предпочёл остаться босым. Как ни странно, он не позарился на чужую одёжу и никого из пленников раздевать и разувать не стал, вероятно не желая, чтобы по чужой одежде его соследили.

Закончив прихорашиваться, Рожа покалил нож на огне и ехидно подмигнул пленникам.

— Ну? Кто первый желает послужить общему делу?

Истома заверещал по-бабьи, увидев прямо перед собой узкое лезвие ножа, но тут же спохватился, захлопнул рот и изо всех сил стиснул зубы. Но это не помогло. Свинячий предательский язык, превратившийся в змею, сдавил горло так, что перехватило дыхание и стало невозможно дышать. Подьячий закатил глаза, захрипел, закашлялся, замолился, но никто его не услышал и не пришёл на выручку. Ни святые, ни заступники, ни крёстная сила.

— Напрасно молишься, надо было раньше, пока грешен был, а сейчас ты во власти Выродка, — ласково проговорил Рожа и ухватил подьячего за язык. — Нашему богу нельзя лгать, нельзя идти поперёк его воли, ему неважно, кто перед ним: святой или дьявольский грешник. Царь или крестьянин. Баба или мужик. Он нам всем отец и слышит каждого. Ему наплевать, соблюдаешь ты обряды или нет, от него не откупишься пудовой свечкой и не отмашешься восьмиконечным крестом. Ни молитв, ни даров не надо, одни только подвиги. Так что кончай на меня зенками своими бесстыжими хлопать и прими сей позор как достойный подвиг.

С этими словами злой колдун дёрнул подьячего за язык и ловко перерезал его под корень.

*****

Достоевский в ярости захлопнул книгу. Теперь ему было ясно, что это за рожа такая. Максимильян Костромской — вот кто это. Хранитель барсучьей головы Выродка.

«Уважаемый... Нет. Глубокоуважаемый... Тоже нет. А вот... Чтоб ты свои челюсти проглотил, а потом проктологов удивлял — милый дедушко Фёдор Михайлович... Пишет тебе, пока ещё живой, твой внучок Валерка, коего ты отправил, словами не описать в какое живописное и потрясающее место, а те, которые первые приходят на ум, я полагаю, не выдержит ни одна бумага. Впрочем, при первом же удобном случае я начеркаю их ножом на коре берёзовой, хотя искренне желаю увидеть их на твоей морщинистой заднице. Ну да хватит