Хозяин Волшебной Лавки. Том 5 - Юрий Розин

Трое стояли над камнем. Иван Архипович держал перстень над выемкой, двое других положили ладони на глыбу по обе стороны, и втроем они читали, вполголоса, на языке, которого я не разбирал. Свечи по всему залу пригнулись в одну сторону, хотя воздух стоял.

Перстень лег в выемку. Я не увидел этого, я почувствовал: пятигранник вошел в камень, как входит ключ в замок, и давление воды на меня разом выросло вдвое. Что-то я очень сильно сомневался, что каждый потомок рода проходил тот же ритуал.

Перед глазами поплыло. Зеленая вода и зеленые огни поверх нее начали сливаться в одно медленное колесо, и я поймал себя на том, что вспоминаю ступени лестницы за спиной: пять. Пять ступеней. Если что, хотя бы две из них я смогу пройти на одних руках.

— Руку, — сказали сверху.

Я поднял правую руку из воды. Она слушалась плохо от холода и давления маны. Церемониймейстер подал короткий нож с зеленой рукоятью, лезвием ко мне.

— Крови надо немного, — произнес он более будничным тоном, подсказывая.

Я взял, примерился и провел по подушечке большого пальца. Боли почти не было, холод съел ее заранее.

— Кровь к крови, — сказал ведущий снова торжественно.

Руку вдруг будто притянуло к булыжнику где-то под перстнем. Мир качнулся.

Не зал, зал стоял на месте. Качнулось что-то во мне самом, глубже дыхания и глубже пульса, там, куда я никогда не заглядывал, потому что не знал, что туда есть дверь. Изумруд в кольце засветился, ровно и глубоко, но свет этот не отражался в воде, а уходил в нее, в мутную зелень, и вода вокруг меня начала теплеть. Начала признавать.

И почти сразу сквозь дурноту, сквозь колесо огней перед глазами, я почувствовал их.

Ниточки.

Тонкие, едва слышные, как натянутые в темноте волоски, они пробуждались одна за другой: вот здесь, шагах в десяти, у стены. Вот еще, левее. Вот сразу три, рядом, у дверей. Десятка полтора здесь, в зале, среди неподвижных балахонов, и дальше, за стенами, за заставой, за снегом, еще и еще, все тише с расстоянием, до самого края слуха.

Они ничего не давали мне и ничего не просили. Они просто были, и каждая говорила одно, без слов и без голоса: свой. Своя. Свои.

Семья, которой я никогда не видел, стояла вокруг меня в масках и дышала со мной в такт.

— Камень помнит, — сказал зал.

И я, по грудь в ледяной зеленой воде, с рассеченным пальцем, вдруг понял, что это правда.

Из воды меня выводили под руки, и я позволил: ноги ниже колен я уже не чувствовал вовсе. За спинами балахонов меня уже ждала жаровня. Меня усадили подле, стянули мокрое, растерли грубым полотном и одели в сухое и теплое.

Шерстяному костюму после такого купания скорее всего придет конец. Но это были мелочи. В руки сунули оловянную кружку с горячим сбитнем, и первые пять минут я был занят только ею.

Зал тем временем менялся. Кто-то ударил в ладоши, дважды и негромко, и по этому знаку строй распался: балахоны задвигались, загудели вполголоса, капюшоны поползли вниз, маски приспустились на грудь или, наоборот, на макушку.

Лица открывались одно за другим, и лица были самые обыкновенные: старые и молодые, усатые и бритые. У дальней стены откинули холст с длинного стола, и там неожиданно оказался настоящий фуршет: закуски самых разных видов, но по большей части сытные, что было очень кстати в начале февраля.

Ко мне подошел церемониймейстер, уже без посоха, с приспущенной маской. Под ней обнаружился немолодой человек с утомленным лицом. На раскрытой ладони он нес мой перстень.

— Ваше, Петр Алексеевич, — сказал он. — Носите. Теперь уже по всем правилам.

Пятигранник скользнул на палец, и мир вернулся: привычная острота, тонкая нить на краю восприятия, все на месте. Только теперь к этому прибавилось новое, то, что пришло из купели и никуда не делось: ниточки, ведущие к каждому потомку Смарагдовых. К моей вдруг ставшей такой огромной семье.

А дальше меня начали знакомить, и пошло почти как на том собрании, только тише и проще. Подходили по одному и по двое.

— Куницын, из Верхневолжска. Честь для всех нас, Петр Алексеевич.

— Аграфена Тарасовна. Дайте-ка на вас поглядеть… Ну, крепкий. В воде-то как, ноги свело?

— Свело, — честно сказал я.

— Значит, все по-настоящему.

— Братья Рогожины, оба сразу, чтоб вам два раза не запоминать. Мы по лесному делу. Понадобится лес, хоть корабельный, хоть строительный…

И так по кругу. Имена сыпались горохом, города за именами тоже. Из Грозова тут были те трое, кого я уже видел на встрече у Залесского. Остальные приехали, видимо, исключительно на ритуал.

Кто-то приехал с юга, кто-то с еще более далекого, чем Грозов, севера, кто-то, судя по выговору, и вовсе из-за границы. Я кивал, благодарил, повторял имена вслух, чтобы удержать хоть часть, хотя и чувствовал, что большинство все равно утекает: купель забрала больше сил, чем я готов был показать.

Из общего ряда мне запомнились двое, и запомнились именно тем, как по-разному может выглядеть одна и та же кровь.

Первый подошел, когда я допивал вторую кружку сбитня: широкий, краснолицый, лет шестидесяти, с зеленым камешком в перстне толстого купеческого золота.

— Лука Матвеич Жаров, — сказал он и сгреб мою руку обеими своими, горячими, как та же жаровня. Интересно, родственник Марка или просто однофамилец? — Из Новограда я, хлебом торгую. Ты уж прости, что на ты: я тебя, выходит, родней должен считать, а родню у нас на вы звать не заведено. — Он вдруг шмыгнул носом, совершенно по-простому. — Ты приезжай в Новоград, слышишь? Не по делам Ложи, а так. Пирогов поешь. угощу.

— Приеду, Лука, — сказал я, и соврал в этом обещании меньше, чем ожидал сам.

Второй подошел позже, когда народ у стола уже разбился на кружки. Сухой, прямой, годам к пятидесяти, столичный по всему: по сукну и по выправке, по тому, как он остановился ровно в трех шагах, ни ближе. Зеленый камень сидел у него в булавке галстука.

— Ртищев, — сказал он с поклоном, отмеренным до градуса. — Поздравляю вас с прохождением обряда.

— Благодарю.

— Многие из присутствующих ждали его десятилетиями, — сказал он, глядя не на меня, а чуть выше моего плеча. — Некоторые, полагаю, представляли его себе несколько иначе.

— Обряды