Концепт - Дин Лейпек

Попугай снова крикнул.

«В твоей жизни происходит что-то абсолютно невероятное, происходит каждый день, а ты не можешь просто взять и написать об этом! Вот этот попугай, например, который сидит на безлистых, мертвых деревьях в тумане, таком густом, что кажется, он растворит ядовитую зелень его перьев в волнах холодного молока…»

Тим замедлил шаг.

«…А ты все игнорируешь его, и кто знает, сколько дней в жизни ты проходил мимо, даже не замечая его экзотической красоты? Сколько дней ты сидел в этой кофейне, уныло глядя в белый экран своего ноутбука…»

— Черт! — выдохнул Тим, развернулся на месте и поспешил к кофейне, доставая ноутбук прямо на ходу. Оказавшись внутри, он поставил его прямо на стойку, раскрыл крышку и начал печатать с невероятной скоростью.

— Что… — начала Лиз, но Тим ее остановил:

— Не надо. Не говори ни слова, пожалуйста. Это очень важно.

И он продолжил.

…Молодой человек в потрепанной желтой куртке уставился на слова, которые только что напечатал. Они бежали по белому экрану плотной вереницей, как муравьи, возвращающиеся домой после тяжелого трудового дня…

Он видел все — видел и мог облечь это в слова. Экзотическую, неповторимую красоту зеленых крыльев в осеннем тумане — яркую метафору в мягком потоке прозы. Замысловатый орнамент паутины — изысканную композицию из предложений и абзацев. Внезапный всплеск серебристой рыбы — неожиданный поворот сюжета. Завораживающую уродливость многоножки — самые глубокие, скрытые эмоции и образы, к которым он не рисковал обращаться. И пока он печатал…

…ярко-зеленый амазонский попугай звонко пропел, расправил крылья и разлетелся на тысячи сверкающих конфетти, которые мягко опустились на землю, вальсируя в молочно-белом тумане…

…огромный паук добавил последнюю радужную нить в свою паутину в углу захламленного шкафа и взорвался цветными искрами, разбросав свет повсюду…

…рыба выпрыгнула из лужи и растворилась в туманном воздухе, оставив после себя едва светящееся серебристое облако…

…гигантская многоножка радостно щелкнула и превратилась в сотни металлических шариков, которые покатились по полу крохотной гостиной…

…Где-то очень далеко, в глубине мира, у которого не было названия, тень без формы и образа приблизилась к темной фигуре.

— Ваше Сиятельство, — выдохнула тень. — Книга начата.

— О чем ты говоришь? — холодно отозвалась темная фигура. — Она пишет сама себя с начала времен.

— Разумеется, Ваше Сиятельство. Но теперь у нее есть начало.

Темная фигура вздрогнула.

— Кто ее пишет?

— Думаю… Думаю, это Сказочник, Ваше Сиятельство.

— Ты же сказал, что все уладил, — фигура нахмурилась.

— Прошу прощения, Ваше Сиятельство. Но мне помешал Ловец.

— Помешал? — темная фигура усмехнулась. — Что ж, ты знаешь, что делать, не так ли?

— Да, Ваше Сиятельство, — выдохнула тень и исчезла в черном смоге.

* * *

Пять часов спустя Тим наконец перестал печатать и громко выдохнул. Воздух кофейни был пропитан запахом кофе и выпечки и душным теплом переполненного зала в холодный ноябрьский вечер. Тим откинулся на спинку стула и потянулся.

Несколько часов назад, когда он все еще стоял у стойки, яростно набирая текст, Тим почувствовал чью-то руку у себя на локте.

— Продолжай, — сказала Лиз. — Я просто пересажу тебя за стол, а то тебя в конце концов кто-нибудь сшибет.

Она осторожно провела Тима через зал и отодвинула для него стул.

— Спасибо, — сказал он, ставя ноутбук на стол одной рукой и продолжая печатать другой.

— О чем ты пишешь? — спросила Лиз.

Тим посмотрел на страницу:

…и тут до них донесся такой знакомый голос: «Эй! Куда вы собрались⁈»…

— О тебе, — поднял он глаза с улыбкой. Лиз покраснела.

Позже она снова подошла к его столу, принеся ему еще одну чашку кофе.

— Я ничего не заказывал, — удивленно сказал Тим, подняв взгляд.

— Комплимент от заведения, — ответила она сухо — но это была совсем другая интонация, чем обычно. Словно она не хотела его отвлекать.

Хотя Тима сейчас было бы трудно отвлечь.

Писать стало так же легко, как дышать. Слова лились свободно, и предложения складывались сами собой, разворачивая историю — увлекательную и живую. Она не выжимала Тима досуха и не оставляла опустошенным — наоборот, с каждой минутой он чувствовал себя все более цельным.

В четыре часа дня вдруг зазвонил телефон.

— Да? — ответил Тим, не глядя на экран и продолжая печатать.

— Ты помнишь, какой сегодня день? — сухо спросила миссис Стэнли.

— Черт, — пробормотал он. — Я снова пропустил свою смену, да?

— Да. Ты можешь это как-то объяснить?

— Я… — он замялся, пытаясь одновременно переформулировать предложение, которое печатал в этот момент.

— Ну?

— Я беру отгул.

— Ты должен был предупредить меня заранее.

— Простите.

— Все, Тим. Я не могу держать такого ненадежного сотрудника.

— Все в порядке, — ответил он, все еще борясь с ускользающим предложением. — Я все равно собирался уволиться.

— Серьезно?

— Да. Извините, что не сказал раньше.

— Хорошо, — сказала миссис Стэнли, и в ее голосе прозвучала легкая неуверенность. — Но тебе все равно нужно будет прийти и принести заявление на увольнение.

— Окей. Всего доброго, миссис Стэнли.

И Тим повесил трубку. Он не мог больше говорить — предложение ускользало от него, а он не мог этого допустить.

Час спустя Тим напечатал: «Гигантская многоножка радостно щелкнула и превратилась в сотни металлических шариков, которые покатились по полу крохотной гостиной», поставил точку — и громко выдохнул.

Видимо, на этом все. Тим огляделся вокруг, впервые за долгое время обратив внимание на звуки и запахи кофейни. В животе заурчало. Тим встал и пошел в туалет, размышляя, купить ли здесь самый дешевый сэндвич или дотянуть до дома, где в морозилке валялась замороженная пицца.

Пока он мыл руки, Тим взглянул в зеркало — и замер. Что-то изменилось. Воздух едва вибрировал, будто был заряжен электричеством. Тим огляделся, нахмурился, вытер руки бумажным полотенцем и вышел из туалета…

…в огромный, величественный зал со стрельчатыми сводами и громадными алыми знаменами, свисающими с потолка. Мраморные римские колонны поддерживали своды, а яркие византийские мозаики покрывали пол. Повсюду стояли роскошно одетые люди, и их пестрая одежда казалась еще ярче в многоцветном свете, льющемся сквозь витражи. В центре зала возвышался помост, устланный разноцветными коврами, а по центру помоста на большом троне сидела молодая женщина в алом платье, еще более великолепном,