Сыскарь с того света. Книга 2 - Валерий Пылаев

— Можете не волноваться, — улыбнулся я. — Чертовщиной меня не удивить.

— Пойдем-ка сюда.

Я повесил за спину рагозинское ружье и неторопливо зашагал через сад от господского дома. Если, конечно, это можно было так назвать — яблонь с вишнями тут, похоже, не водилось и прежде, а все прочие деревья уже вовсю давили сосны. Еще молодые, но явно готовые однажды вымахать нисколько не ниже тех, что росли за покосившимся забором.

За калиткой, спрятанной за садом в дальнем углу двора, начиналось что-то вроде тропинки. Вернее, намек на нее: примятая трава, пара вмятин от сапог, и дальше — кусты шиповника и крапива по пояс, сквозь которую пришлось продираться, задрав руки.

Мне, ясное дело. Тойво шел спокойно — его шкуре волдыри не страшны.

Шагов через двадцать, впрочем, идти стало легче. Кусты расступились, и мы оказались в сосняке. Тоже молодом, вроде того, что остался за забором — наверное, здесь тоже все посрубали, когда строили усадьбу при рагозинском прадеде. Свет тут, впрочем, уже был другой: не полуденный, а скорее как вечером. Кроны сомкнулись наверху, и даже крапиве не хватало солнца, чтобы забраться сюда к середине июня.

Я огляделся. Ни отпечатков на земле, ни примятого куста — словно через шиповник лез только я, и до меня тут с неделю не ступала ни одна живая душа.

Следов не было. Ни каблука, ни отпечатка подошвы, ни даже примятой травинки, которая указала бы направление. Я не охотник, да и в Туркестане следопытами были местные, из текинцев, но глаз за годы в сыскном наметан. Останься чего на земле, пожалуй, заметил бы — человек просто так не пройдет. Хотя если барышня весом в три пуда от силы, да еще и три дня назад…

Как знать.

— Могла она тут быть? Ни веточки не сломала. — Я задумался. — Хотя больше вроде и негде. У ворот грязь, там следы бы остались.

Тойво не ответил. Шел следом, пригибаясь под ветками, которых проплывали у меня над макушкой — и выглядел непривычно. Он будто даже стал еще чуть выше ростом, хотя, казалось — куда еще-то? Расправил плечи, голову поднял, и шагал не так, как в городе — не топая сапогами, а мягко и почти бесшумно.

Словно в лесу ему было легче, чем на мостовой. Впрочем, оно и понятно — у себя на севере, небось, не в городе жил и не в деревне даже, а в самой глуши. Это в Петербурге народ ничем не удивишь, а где людей мало — каждого видно. И кто-то непременно да спросит, с чего это у великана кожа совсем не как кожа, а лицо будто из камня выточено.

Молодой сосняк скоро кончился, и дальше лес пошел совсем дикий, еще темнее и гуще — ели вперемешку с осинами, валежник, мох на камнях… Комары зудели над ухом и лезли за воротник рагозинской куртки, которая сидела на мне, как на вешалке — хозяин-то поздоровее будет. Шаровары тоже болтались, зато сапоги пришлись почти впору, и хорошо — в ботинках по здешним корням да низинам намучаешься.

Кое-где еще хлюпало под ногами, и я старался обходить, но один раз все-таки провалился по щиколотку. Впрочем, ближе к заливу стало суше: земля под ногами сменилась песком, камнем и ковром прошлогодней хвои в два пальца толщиной. Справа мелькнул просвет, вдалеке блеснула вода, кажется, но лес тут же загустел снова — заслонил, будто нарочно.

Тропинка еще угадывалась, но путалась и петляла, уводя нас от рагозинской усадьбы все дальше в бог знает какую сторону. И я уже успел подумать выйти к заливу, чтобы не заплутать, но впереди в десятке шагов вдруг показалось то, что ни с чем не спутаешь, даже если захочешь.

След. Один-единственный, но четкий, в мягкой и чуть влажной земле между двумя корнями. Свежий — края ровные, каблук будто нарочно вдавили всем весом. И точно не девичий — здоровенный. Я поставил рядом ногу в рагозинском сапоге, и размер оказался тот же. Да и подошва, пожалуй…

— Тьфу ты! — выругался я. — Кругами ходим.

Я обернулся, выискивая крышу усадьбы. Но так и не увидел — ни крыши, ни забора, ни даже просвета с той стороны, откуда мы пришли. Сосны обступили со всех сторон. Одинаковые, прямые, и куда ни глянь — везде одно и то же. Зато лай борзых слышался, пожалуй, почти так же отчетливо, как и прежде — и не сильно дальше, чем когда мы только вышли за калитку.

Четверть часа бродим, а усадьба, получается, все там же — рядом, за деревьями, хорошо если сотня саженей наберется.

Заблудились. В трех соснах, можно сказать, на крохотном клочке между дорогой и кромкой залива. И от самой этой мысли мне вдруг сразу сделалось… нет, не страшно, пожалуй, но как-то неуютно. Минуту назад лес был просто лесом, с положенными ему мхом и комарами, а теперь сделался другим. Не враждебным — скорее насмешливым.

Будто кто-то стоит за ближайшей сосной, смотрит тебе в спину и забавляется.

— Пойдем-ка. — Я поправил ружье за спиной. — Давай к дороге, что ли.

Не успел я сделать и десяти шагов, как сверху упала шишка — прямо на темя, больно и точно. Я задрал голову, на ходу выискивая глазами птицу или белку — и тут же схлопотал веткой по лицу, хоть мгновение назад впереди и было пусто. А тропинка, что шла между деревьев посуху и прямо, вдруг свернула в крохотное болотце.

Которого тут прежде, ясное дело, не имелось.

Тойво притих, и вид у него был такой, какого я прежде не видел. Может, и не испуганный, но будто у гостя, который явился в чужой дом в отсутствие хозяина, прошел по комнатам вместо того чтобы обождать у порога — и вдруг понял, что хозяин-то никуда и не уходил. И все это время смотрел.

— Леший, — сказал Тойво негромко.

— Вот и я думаю — хозяин здешний забавляется. И собаку на дерево, получается, тоже он забросил.

Я огляделся, прищуриваясь. Ничего. Только стволы, тени и солнечные пятна на мху. Впрочем, ничего удивительного: если верить «Наставлению», разглядеть лешего в его собственном лесу никак не выйдет, разве что сам захочет показаться. Там так и было в статье написано: может спрятаться за травинкой. А может разом вымахать с самую высокую сосну, и вот тогда с ним лучше не встречаться.

Что-то двинулось на краю зрения —