Падение - Анастасия Пименова
— Нет… о, нет… Нет, нет, нет!
Первый шаг дается с трудом, последующие три не замечаю, как делаю, и на пятом падаю на колени.
— О, нет.
Я ползу. Потому что встать больше не получается.
Слёзы вырываются резко, потоком, но я не рыдаю. Они просто текут сами по себе.
Снег хрустит под ладонями, пропитывается алым, прилипает к пальцам. Я сама не замечаю, как тянусь вперёд, сначала медленно, потом быстрее, дрожащими пальцами касаясь его руки.
Она холодная.
Не просто остывшая, она мёртвая.
Но я всё равно сжимаю её, пытаясь согреть, будто это что-то изменит. Будто если я просто… просто достаточно крепко, достаточно долго… он вернётся.
— Нет, нет, пожалуйста, нет, — провожу пальцами по его застывшим, скрюченным пальцам, с полосой засохшей крови под ногтями.
Я уже не понимаю, что делаю.
— Пожалуйста, пожалуйста, Аксель…
Голос срывается, не слушается.
Всё, что внутри, рушится, как тонкий лёд под ногами.
Я оседаю ещё ниже, скольжу ближе и склоняю голову, аккуратно опуская её на его грудь. Там, где не так давно билось сердце. Где когда-то он смеялся, где я слышала его дыхание. Теперь только тишина.
— Пожалуйста, Аксель, пожалуйста, очнись. Давай же! — я поднимаю голову и ударяю его рукой в грудь, после ещё и ещё. Надавливаю на грудную клетку, кажется, даже делаю массаж, но всё это уже бесполезно. — Давай же!!! Ты… ты не можешь умереть! Ты не можешь…Пожалуйста.
Конечно, он не слышит.
Конечно, не ответит.
Мир перед глазами размывается от слёз, и мне приходится быстро смахивать их тыльной стороной ладони, чтобы видеть его. Чтобы понять. Чтобы найти хоть какой-то смысл.
Мои руки замирают на груди Акселя, слишком жесткой и неживой, а вот глаза фокусируются на его. Они открыты. Открыты и застыли, устремлённые в серое небо. На ресницах снег, мелкие, ровные кристаллы, будто он просто лежит и смотрит вверх.
Приходится часто моргать, чтобы как-то уменьшить поток слёз и чтобы не упустить ни одной детали.
На его руке длинная царапина, но не след от безумного, слишком ровный и прямой, как след от ножа. Кровь там темнее, чем в остальных местах. На ноге глубокий надрез, будто он пытался перекатиться или уйти, но из-за больной ноги это не получилось сделать.
Но самая страшная рана на животе. Глубокая, грязная и рваная. След напоминает от ножа, как будто его воткнули и прокрутили прямо внутри, после резко вытащили, заставив истекать кровью. Выжить после такого… нереально.
Мой мозг отмечает всё это хладнокровно, как факты, не более. Только вот с сердцем происходит не пойми что, его словно засунули в мясорубку и решили провернуть несколько раз.
Холод поднимается снизу и вверх, сковывает ноги, грудь, горло. И я вдруг понимаю, что не могу дышать. Одной рукой касаюсь собственной груди и пытаюсь что-то сделать, не получается.
Я не могу дышать.
Почему… не получается сделать чертов вдох?
Второй рукой сжимаю окровавленную ткань футболки под курткой Акселя, когда мои губы, как в молитве продолжают шептать одно единственное слово: "пожалуйста".
Я падаю на снег рядом с ним, понимаю это только, когда голова касается холодной поверхности, а перед глазами начинает темнеть.
Лёгкие сжимаются, из-за чего грудная клетка оказалась стянута, и чем сильнее я пытаюсь вдохнуть, тем меньше выходит воздуха. Мелкие, рваные попытки.
Джеймс почти не слышно перемещается ко мне и подхватывает под плечи, приподнимая, но не отталкивая от Акселя. Он остаётся рядом настолько близко, что я всё ещё касаюсь рукой его куртки.
— Шоу, дыши. Слышишь? Дыши. Посмотри на меня. Смотри, — его голос ровный, но резкий, пытается прорваться сквозь панику.
Джеймс разворачивает меня к себе, удерживает лицо ладонями, заставляя поднять взгляд.
— Смотри мне в глаза. Сейчас. Вдох.
…
Не получается.
— Вдох, Шоу.
…
Я уже почти не вижу перед собой Джеймса, только его силуэт, всё настолько размылось перед глазами. Или это я нахожусь на грани потери сознания.
Легкий удар по щеке едва приводит в чувство.
— … сделай вдох, Шоу.
И вот, наконец, я делаю его. Рваный, судорожный. Тот, от которого становится хуже, потому что кислород опьяняет.
После ещё один. И ещё.
Картинка возвращается рывками, сначала цвета, после снег и всё остальное.
Я дышу, но взгляд возвращаю к Акселю.
Он никогда больше не пошутит. Не съязвит. Не скажет колкое замечание. Не посмотрит так, будто видит меня насквозь. Не назовёт «Брайс» своим вечным, чуть насмешливым тоном.
Никогда.
И он никогда не встретится с Джин, со своей сестрой, которую искал последние несколько лет.
Эта мысль, как удар по солнечному сплетению, и на очередном выдохе уже шепчу иное:
— Прости. Пожалуйста, прости меня, Аксель. Пожалуйста… — я медленно отстраняюсь от Джеймса и снова опускаюсь к Акселю. — Пожалуйста, прости меня. Прости… за то, что не успела… за то, что не поняла… за то, что не остановила…
Слова смешиваются со всхлипами, голос почти не слышен.
И я повторяю это снова и снова, за всё, что понимаю, и за всё, что никогда уже не узнаю.
В один момент слова просто заканчиваются.